Глубокая игра: Заметки о петушиных боях у балийцев - Гирц Клиффорд - Страница 1

Клиффорд Гирц

Глубокая игра:

Заметки о петушиных боях у балийцев

Серия «Minima; 28»

This edition published by arrangement with Basic Books, an imprint of Perseus Books, LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc. (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia). All rights reserved.

© 1977 Clifford Geertz

© Лазарева Е. М., перевод, 2017

© Сивков Д., послесловие, 2017

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2017

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС»/IRIS Art Foundation, 2017

Глубокая игра: Заметки о петушиных боях у балийцев

Облава

В начале апреля 1958 года мы с женой, больные малярией и неуверенные в себе, приехали в балийскую деревушку, где собирались проводить антропологическое исследование. Небольшая, всего в пять сотен человек, и сравнительно удаленная от крупных населенных пунктов, эта деревушка являла собой замкнутый мир. Мы же были чужаками, профессиональными чужаками, и местные жители обращались с нами так, как балийцы всегда обращаются с людьми, которые не являются частью их жизни, но им навязываются: они нас просто не замечали, будто бы нас и не было. Для них, а отчасти и для себя самих, мы были никем – призраки, невидимки.

Мы обосновались в большом семейном поселении (об этом была предварительная договоренность с местной администрацией), которое принадлежало одной из четырех главных фракций деревенских жителей. Однако, кроме нашего хозяина и его кузена и шурина – деревенского старосты, – нас никто не замечал, как это умеют делать только балийцы. Растерянные, страстно желающие произвести хорошее впечатление, мы тоскливо бродили по деревне, а балийцы смотрели сквозь нас, фиксируя свой взор на каком-то гораздо более важном для них дереве или камне, отстоящем от нас на несколько метров. Почти никто с нами не здоровался, но в то же время никто и не сердился, не говорил нам ничего обидного, что бы нас тоже вполне устроило. Когда мы пытались к кому-нибудь подойти (что в такой ситуации делать категорически не рекомендуется), человек отодвигался как бы ненароком, но вполне решительно. Если нам удавалось с двух сторон зажать кого-то, стоящего у стены, он ничего не говорил или же твердил все время одно и то же слово, служащее балийцам универсальной присказкой, – «да». Их безразличие было, разумеется, наигранным; балийцы следили за каждым нашим движением и обладали достаточно подробной информацией о том, кто мы такие и что собираемся делать. Но они вели себя так, будто бы нас вообще не существовало, и, если судить по их отношению к нам, нас действительно не было или, точнее, пока не было.

Все это, как я уже сказал, характерно для балийцев. Во всех других уголках Индонезии, где мне доводилось бывать, и позднее в Марокко, стоило мне появиться в деревне, люди высыпали на улицу, чтобы меня получше разглядеть, а нередко даже меня потрогать. Но в балийских деревнях, по крайней мере в расположенных вдали от туристских маршрутов, ничего подобного не происходит. Люди спокойно загоняют скот, болтают, совершают приношения, просто смотрят в пространство, носят корзины, в то время как вы ходите среди них со странным ощущением собственной бестелесности. То же самое происходит и на индивидуальном уровне. Когда вы в первый раз встречаете балийца, он вроде бы не обращает на вас никакого внимания; если использовать известный термин Маргарет Мид и Грегори Бейтсона, он «отсутствует»[1]. Позже – через день, неделю, месяц (для некоторых людей этот волшебный момент вообще никогда не наступает) – он вдруг решает, по причинам, которые мне так и не удалось понять, что вы все-таки существуете, и становится дружелюбным, веселым, чувствительным, сочувствующим, хотя, как и все балийцы, полностью контролирует свои чувства. Таким образом вы переходите некую невидимую нравственную или метафизическую границу. И тогда, хотя вас и не принимают за балийца (балийцем можно только родиться), к вам начинают относиться по крайней мере как к человеку, а не как к облаку или порыву ветра. И весь комплекс отношений к вам в большинстве случаев становится чутким, почти что нежным – сдержанным, немного наигранным, немного манерным, но поразительно радушным.

Мы с женой все еще находились на стадии порыва ветра, чувствовали себя очень неуютно и немного нервно, поскольку уже начинали сомневаться в собственной реальности, когда десять дней спустя после нашего приезда на центральной площади были организованы петушиные бои, чтобы собрать деньги на строительство новой школы.

Сейчас, за исключением некоторых особых случаев, петушиные бои на Бали республиканскими властями запрещены (так же как они по схожим причинам были запрещены при голландцах), главным образом вследствие пуританизма, свойственного радикальному национализму. Правящая элита, не отличаясь, впрочем, сама особым пуризмом, проявляет таким образом заботу о бедных темных крестьянах, которые тратят на игру все свои деньги, а также беспокойство в связи с тем, что подумают иностранцы, и тем, что на игру тратится много времени, которое можно было бы посвятить возрождению страны. Петушиные бои, мол, – «примитивное», «отсталое», «непрогрессивное» и в целом неподобающее занятие для столь перспективной нации. Поэтому новая администрация сочла нужным положить этой забаве конец – как и курению опиума, нищенству и обычаю ходить с голой грудью.

Разумеется, петушиные бои, будучи неотъемлемой частью «балийского образа жизни», по-прежнему устраиваются и довольно регулярно, как это было с употреблением спиртного во времена сухого закона в США или как это происходит сейчас с курением марихуаны. И, как и в случае с сухим законом или марихуаной, время от времени полиция (в 1958 году состоявшая почти полностью не из балийцев, а из яванцев) считает нужным проводить облавы, конфисковывать петухов и шпоры, собирать штрафы и даже иногда выставлять главных виновников на день под палящее солнце всем напоказ, чтоб другим неповадно было; это редко оказывает воспитательное воздействие, хотя иной раз «объект» умирает.

Вследствие всех этих мер бои обычно происходят в укромных уголках деревни в обстановке почти полной секретности, что делает зрелище несколько менее динамичным, хотя балийцы и не придают этому большого значения. Однако на этот раз, то ли потому что речь шла о сборе необходимых средств, которые правительство было бессильно выделить, то ли потому, что в последнее время облавы устраивались нечасто, то ли потому, что, как мне удалось понять из обрывков разговоров, от полиции удалось откупиться, решили, что можно устроить бои на центральной площади и собрать достаточно большую толпу зрителей, не привлекая внимания правоохранительных органов.

Расчет оказался неверным. В середине третьего матча, когда сотни людей, в том числе и еще не обретшие кровь и плоть я и моя жена, слитые в единое тело, в страшном возбуждении прилипли к рингу, на площадь въехал грузовик с вооруженными автоматами полицейскими. Под раздавшиеся из толпы вопли «Пулиси! Пулиси!» полицейские посыпались на землю и, ворвавшись в самый центр ринга, стали потрясать своими автоматами, как гангстеры в кино, хотя, собственно, до стрельбы дело так и не дошло. Суперорганизм мгновенно распался, и его компоненты разбежались по всем направлениям. Люди мчались по дорогам, перелезали через стены, прятались под подмостками, под плетеными навесами, залезали на кокосовые деревья. Петухи со стальными шпорами, достаточно острыми, чтобы отрезать палец или продырявить насквозь ногу человека, в страшном возбуждении бегали по площади. Кругом всё было пыль и паника.

Следуя принятому в антропологии правилу, в чужом монастыре (When in Rome) мы с женой тоже решили, хотя и не столь молниеносно, как местные жители, скрыться. Мы побежали по главной деревенской улице на север, в противоположную нашему месту жительства сторону, поскольку это было ближе от того края ринга, где мы находились. Когда мы пробежали полдороги, один из беглецов нырнул в стоявшее на пути жилище – как выяснилось позднее, его собственное. Мы же, видя, что впереди, кроме рисовых полей, открытой местности и очень высокого вулкана, ничего больше нет, решили последовать за ним. Когда мы втроем вбежали во внутренний дворик, его жена, видимо, уже не раз наблюдавшая подобные сцены, выставила стол, накрыла его скатертью, принесла три стула и три чашки с чаем, и мы, не вступая друг с другом в беседу, уселись, стали пить чай и постепенно приходить в себя.