Переступая грань - Катасонова Елена Николаевна - Страница 111

- Лежи-лежи, - всполошился Пал Палыч. - Никому твой больничный даром не нужен: это же не старые времена, наш отдел кадров притих, взгрустнул, а зоркого Первого отдела - так вообще нету, ты знаешь... Кстати, последняя твоя глава, Жень, просто блеск! Скоро, как я понимаю, будем пропивать новую докторскую?

- А ведь я чуть не ушел, - признался, слабея с каждой минутой, Женя.

- Да, похоже было на то, - помолчав, сказал Палыч. - Но, знаешь, не уходи: ты ж без пяти минут доктор! Да, в общем, не в этом дело. Тут ты, дорогой мой, на своем месте, а это не так уж часто случается. Помнишь, как мечтала Лера? Вот уж кто тебя понимал.

- Помню, - сказал Женя и закрыл глаза от немыслимой слабости.

"Вот выздоровею, - подумал он, засыпая, - засяду насмерть в архиве, и пока Таня в Крыму, сделаю такой рывок..." Женя провалился в темное небытие, но резкий звонок вырвал его оттуда - телефон на включенное "max" стоял на полу, у изголовья: Женя еще на что-то надеялся.

- Да? Да? - схватил он трубку липкой от пота рукой.

Однако звонила Надя.

- Что ж ты, красавец молодой, - начала она легко и небрежно, но Женя все теперь понимал: и эту нарочитую легкость, и напряженную в себе уверенность.

- Пожалуйста, - хриплым от температуры голосом сказал он, задавив, как ядовитую змею, опасную жалость, - больше сюда не звони. Очень тебя прошу! И еще - на фирме у тебя больше я не работаю.

- Неужели? - иронически протянула Надя.

- Ни в каком качестве, - ненавидя себя за жестокость, добавил Женя и первым, что тоже, вообще говоря, было хамством, повесил трубку.

На всякий случай автоматически набрал номер Тани. Конечно, тщетно.

Он болел тяжело. Ужасно хотелось пить, все горело внутри, температура упрямо лезла выше и выше. Женя вспомнил советы Тани, с трудом сполз с дивана, держась за стенки, добрел до ванной, налил воды в тазик, дрожа от слабости, взгромоздил его на табурет, подволок табурет к дивану и рухнул, изнемогший от непосильной работы. Полежал, отдохнул, намочил в воде большой носовой платок, положил на пылающий лоб. Платок высыхал поразительно быстро, и Женя, не открывая глаз, потому что плыла, качаясь в голубом мареве, комната, снова и снова погружал его в холодную воду.

Когда он открыл глаза, был уже вечер. Он знал, что все время ему виделась Таня, о чем-то они говорили и спорили, но о чем - не помнил. "Как-то завтра на вокзал надо добраться", - подумал Женя, снова заставил себя слезть с дивана и побрел на кухню. Там он вскипятил чаю, залил чай в термос, сыпанул туда побольше сахару и, умирая от усталости, вернулся назад, в свое логово.

Чай отогрел его изнутри, смягчил пересохшее горло, унял противную, мелкую дрожь, и, засыпая снова, Женя почему-то подумал, что все будет теперь хорошо: он сумеет уговорить Таню, поздравит с восьмым классом Сашу как давно он ее не видел, - отправит их обеих на море, а когда они вернутся... Тут мысли его запутались, оборвались, и Женя уснул крепким сном - уже не больного, а выздоравливающего. Когда проснулся, стояла тихая, холодная ночь, луна светила прямо в лицо - значит, тучи рассеялись, голова была ясной и хотелось есть. "Слава тебе, Господи, - неожиданно для себя перекрестился широким, размашистым крестом Женя, - значит, до вокзала я доберусь".

На кухне было теплее. Женя сварил три яйца всмятку, опять вскипятил чай и опять сыпанул туда побольше сахару, нарезал огромными ломтями белый хлеб, намазал его густым слоем масла, наелся вдосталь и даже выпил рюмочку коньяку. Силы возвращались к нему с каждым глотком горячего чая, от коньяка, правда, чуть-чуть закачалась кухня, но, в общем, и он пошел явно на пользу.

- Пьяница, - пробормотал Женя и, не убирая ничего со стола, вернулся в комнату, задернул шторы, чтобы не мешала луна, торжественно, величаво сиявшая в чистом, спокойном небе, рухнул на диван навзничь и заснул до утра. Утром же проснулся почти здоровым.

На всякий случай опять позвонил по всем телефонам Тане.

- Она в отпуске, - доложили в больнице и поликлинике.

- Ее нет дома, - сдержанно ответила Марина Петровна.

"Ну и не надо! - лихорадочно-весело подумал Женя. - Наверное, даже к лучшему: все равно ведь по телефону ничего не объяснишь. Она должна мне поверить, простить! Какой уж тут телефон..." Мысль, что Таня от него прячется, умиляла до слез. "Девочка моя родная... Маленькая моя..."

К поезду готовился, как юнец к первому балу: начистил до блеска ботинки, вытащил с самого низу любимую Таней рубашку, долго и тщательно подбирал галстук. Брюки, поколебавшись, гладить не стал - сил не хватило, да и гладкими они были вообще-то, если не придираться. "Господи, помоги! взмолился перед уходом Женя, хотя в Бога сроду не верил. - Помоги, пожалуйста", - попросил жалобно и отправился на вокзал с громадным запасом времени.

* * *

Давно не бывал на вокзалах Женя, но в платформах, входах-выходах разобрался сразу. Курский сверкал чистотой, огромными стеклянными залами, разноцветными, заманчивыми киосками, электронными табло, но скамеек, как всегда, было удручающе мало. Женя прислонился к столбу, на котором только что перевернулись таблички и возникла вожделенная надпись "Москва Симферополь" - с номером Таниного поезда. Он вздохнул с облегчением и стал упорно ждать.

Прибывали-отбывали поезда, перрон наполнялся оживленной, шумной толпой и снова безлюдел, как песчаный берег после отлива. Женя никому не мешал люди, не глядя, ловко огибали столб, с которым он слился воедино, и ему не мешал никто: было еще слишком рано для Тани. Он даже не очень пристально всматривался, чтобы не устали глаза, когда придет его время. А когда оно подошло, когда подали фирменный, с занавесочками на окнах, состав и солидно, не спеша пошли к своим вагонам первые, предусмотрительные пассажиры, глаза его стали зоркими, как у орла, и такими же беспощадными: никто, ни один человек не прошел мимо него незамеченным.

"А вдруг она придет в последнюю минуту и я ничего не успею?" Ужасная мысль пронзила измученный мозг, мигом ослабли ноги, закружилась голова, померк белый свет. И в то же мгновение он увидел Таню, которую не видел вечность. Стройная, длинноногая, с коричневым чемоданом в руке и белой сумкой через плечо, она легко и быстро шла на высоких тоненьких каблуках прямо к нему, пока еще его не видя. Белый полотняный костюм широким поясом схватывал тонкий стан, узкий вырез открывал прелестную шею, черные блестящие волосы ровной линией касались прямых, развернутых плеч. И сияли, улыбались зеленовато-синие русалочьи глаза: Таня разговаривала с дочерью. Неизвестно где и когда загоревшая Саша, в шортах и с рюкзаком, в кроссовках, белых, с красной каймой носочках, независимо шагала рядом, с большущей сумкой и ракетками в кожаных новых чехлах. "Ах да, она же играет в теннис", - вспомнил Женя и рванулся Тане навстречу.