Псы войны. Гексалогия (СИ) - Пауллер Олег - Страница 163

   Офицер-летчик теперь уже знал, что делать, -- он подчинялся приказу:

   -- Езжайте!

   Маленький солдат с сожалением смотрел на кинокамеру, пока Дарамола торопливо кидал в багажник распотрошенные чемоданы. Свои вещи он складывал аккуратнее, несмотря на весь страх.

   Мотор машины взревел.

   Летчик махнул рукой:

   -- Езжайте!

   Жак зло сплюнул и ткнул шофера:

   -- Ну!

   Повторять приказание не пришлось. Первые полсотни миль ехали молча.

   Затем Дарамола с облегчением сказал:

   -- Они хотели нас расстрелять!

   -- Ерунда! -- усмехнулся Жак.

   -- Нет, хотели. Я понимаю их язык. Они южане.

   -- Ты трус, как и все твое племя! -- отрезал Жак.

   Ветер гудел за поднятыми стеклами, врывался в кабину сквозь вентиляционные отверстия на щитке приборов. Пассажиры молчали.

   -- Никакого приказа из штаба, чтобы нас пропустили, не было, -- опять заговорил Дарамола. -- Полукровка сам все придумал...

   Ему никто не ответил. Каждый был занят своими мыслями, каждый боялся высказать чувства тех нескольких минут у канавы перед маленькими черными автоматами. В том, что эти автоматы могли заговорить, никто из пассажиров не сомневался. Но каждый боялся признаться в этом даже самому себе и, конечно, не желал, чтобы об этом знали другие.

   Горло Петра горело, оно было сухим, как саванна. Жак достал из-под своего сиденья рядом с шофером две банки с пивом, ловко пробил их ножом и протянул одну спутникам.

   -- Андре! Питер!

   Войтович отрицательно блеснул очками. Тогда Петр припал к отверстию в банке. Пиво было горькое, теплое, противное, оно впитывалось в нёбо. Горло горело по-прежнему.

   Жак отпил половину банки и протянул ее водителю. Дарамола молча взял ее и, не замедляя хода машины, выпил одним глотком. Затем, приспустив боковое стекло, швырнул банку на асфальт. Она покатилась, поблескивая золотистыми боками.

   Анджей развернул карту. Квадрат, который пересекала жирная синяя лента, -- река Бамуанга.

   Жак обернулся на шелест бумаги. Белокурый, зеленоглазый, с кожей, желтоватой от противомалярийных таблеток, он почему-то казался здесь не от мира сего рядом с чернокожим Дарамолой, Петром и Анджеем, красным от солнечных ожогов.

   -- Если мятежники победили в Луисе, -- сказал он, -- мы проедем через мост спокойно. Если нет, то, будь я командиром первой бригады, я бы этот мост взорвал.

   -- До него четыреста миль от Каруны! Даже... -- Войтович любил точность. Он пошевелил обветренными губами, подсчитывая. -- Даже... четыреста двадцать семь...

   -- У них есть авиация! -- возразил Жак. -- Остатки люфтваффе, старые немецкие "фокке-вульфы". Другое дело -- смогут ли они попасть в мост.

   Никто ему не ответил.

   Темнело. Сначала растворились контуры дальних деревьев. Затем расплылись кусты. Темнота стремительно надвигалась из саванны. Дарамола включил фары. И сейчас же в их свете мелькнули два больших шара, мелькнули и погасли.

   -- Буш-беби, -- меланхолично констатировал Анджей. -- Из отряда приматов. -- Он обернулся к Петру: -- Дорогой коллега, все надо воспринимать относительно.

   Говорил он это так, будто бы продолжал с Петром давно затеянный разговор. И Петр с удивлением поймал себя на том, что он тоже уже долгое время ведет этот разговор с поляком -- молча, в душе.

   -- Иногда личные шишки приходится просто забывать.

   "Но почему нас? Ведь это непоправимо. Очередь. Удар. И темнота. Так нелепо и так... просто".

   Это был внутренний голос Петра, который вел разговор с Анджеем с того самого момента -- у канавы.

   -- Я понимаю, -- вслух сказал Петр.

   -- Понимаешь ли? Ведь эти люди совершили неслыханное! Они подняли мятеж и убили премьера -- человека, которого считали здесь чуть ли не наместником аллаха на земле! Побудь-ка на минуту в их шкуре. И представь: ты мятежник, ты в патруле, в саванне. Ты не знаешь, как идут дела в Каруне, как ведет себя гарнизон в Зандире, что -- в Кадо. Быть может, конница эмиров уже движется на Каруну. А что в Луисе? Чья там власть?

   Он помолчал. Жак, полузакрыв глаза, неподвижно сидел на переднем сиденье.

   -- Чего ж ты от них ждешь, коллега? Эти ребята сами еще не знают, будут ли живы завтра. И в конце концов, они же нас не расстреляли!

   Войтович замолчал, вглядываясь в темноту:

   -- Кажется, подъезжаем к Куранчану. Вот и огни...

   -- Куранчан? Жак потянулся.

   -- Приедем -- ужинать и спать. Ночью ехать нельзя. Как бы не подстрелили с перепугу. Да и бензин кончается... -- Он обернулся к шоферу: -- В рест-хаус!

   Многоопытный Дарамола хорошо знал дорогу. Вот уже почти пять лет вместе с Жаком он гонял по просторам всей этой огромной африканской страны.

   "Пежо" лихо остановился у темного домика с деревянными колоннами, у крутого многоступенчатого крыльца, ведущего на бетонную веранду. В темноте веранды кто-то заворочался. Полицейский в форме деревенской полиции -- в красной феске, босой и с дубинкой -- поднялся с пола.

   -- Ужин и ночлег! -- крикнул Жак на местном наречии.

   -- Йе, са, -- покорно ответил полицейский и зашлепал босыми ногами куда-то за угол дома.

   Затем в доме мелькнул желтый огонек -- чиркнули спичкой. Зажегся свет и поплыл из глубины дома к стеклянной двери. Дверь отворилась. На пороге стоял заспанный африканец с керосиновой лампой в руках.

   Он поставил лампу на пол и пошел к машине.

   -- Салям алейкум! -- сказал Жак.

   -- Алейкум салям! -- ответил африканец, помогая Дарамоле вытаскивать из багажника чемоданы.

   Жак рассмеялся.

   -- Люблю я северян! Честные, трудолюбивые, покладистые! -- Он хлопнул африканца по плечу. -- Ты ведь из племени нупе? Так, папа?

   -- Нупе...

   Африканец был средних лет, но ему явно льстило, что его называют папой.

   -- Никаких новостей, все спокойно?

   Стоило пересечь по длинному и узкому мосту красавицу Бамуангу, полноводную, стремительную, весело мчащуюся к океану, как они очутились совершенно в ином мире.

   Позади остались душные леса и зловонные болота, низкие облака, то и дело наползающие на вершины холмов. Здесь, на левом берегу Бамуанги, начиналась просторная, сухая и солнечная саванна - бесконечная равнина, тянущаяся отсюда до самой Сахары.

   Кое-где на горизонте виднелись дымы. Это местные жители в предвидении харматана - ровного и сильного ветра из Сахары - заранее выжигали заросли гигантской слоновой травы, сухой и горючей, как порох.

   В самой Бинде, как показалось Петру, время не спешило. Прежде чем попасть в рест-хауз, надо было проехать через весь город узкими улочками, петляющими между бесконечностью глухих глиняных стен, скрывающих от посторонних взглядов жизнь правоверных мусульман.

   Город был пустынен. Казалось, в нем не было ни одного жителя. Лишь грязные тощие собаки да ободранные козы дремали в пыли.

   Машину резко тряхнуло.

   - Черт! - выругался Роберт. - Проклятые дороги!

   Голос Боба вернул Петра к действительности. Да, он задремал: страницы рапортов, документов и донесений участников далеких событий полностью захватили его воображение и унесли на пятьдесят лет назад.

   - Смотри. Здесь был пост султана.

   Роберт остановил машину. Они уже съехали с плато, начиналась саванна. Она тянулась здесь вдоль бетонного шоссе, прямого как стрела. И только вдали виднелись отроги скалистых холмов.

   Слева от дороги - метрах в двухстах - виднелись развалины глиняного сооружения: небольшое круглое здание, окруженное стенами.

   Справа, почти на таком же расстоянии от дороги, торчали три-четыре круглые хижины, тоже из глины, с высокими конусообразными крышами из тростника. Хижины тоже были огорожены невысокой глиняной стеной.

   Поодаль от них стояла еще одна хижина - без всякой ограды.

   Петр сошел с шоссе, направляясь к остаткам крепости.