13 кофейных историй (СИ) - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 318

А потом пришла мисс Далл и испортила веселье.

Досталось всем. И поварятам – за то, что сидят без дела. И кухарке – за леность и невнимательность. И мне, разумеется – за то, что вместо прилежного изучения Писания я подслушиваю россказни прислуги.

И как мисс Далл не поймёт, что эти самые россказни куда интереснее её глупых историй с моралью?

Я до сих пор злюсь на гувернантку. Не за удар линейкой по спине, не за нудную часовую лекцию о непослушных девочках, а за то, что мне не позволили дослушать сказку. И – вот наглость! – обещали отобрать географический атлас, если я слушаться не буду.

В отместку я сбежала из замка и спряталась на холме, между деревом и белым камнем. Здесь жарко, муравьи копошатся в опасной близости от мысков розовых туфель, но зато видно весь замок и дороги вокруг.

«Интересно, – думаю я, – мисс Далл накажут, если меня не найдут до вечера? Старую гувернантку отец за такое уволил без рекомендаций…»

Я с трудом понимаю, что такое «без рекомендаций», но смутно догадываюсь, что это несоразмерная месть за недослушанную сказку, и раскаиваюсь. Уже собираюсь вернуться, когда вдруг замечаю внизу настоящее чудовище.

По дороге идёт с корзиной диких нарциссов девочка в жёлтом платье.

И у этой девочки кожа цвета горелого сахара.

Долгих десять ударов сердца любопытство борется со страхом. А потом я вспоминаю картинку из географического атласа – пустыня, пятнистая лошадь с длинной-длинной шеей и взаправдашними рогами, красногривый лев и страшный чёрный демон с копьём в руках и с ожерельем из львиных зубов на шее.

Внизу, под картинкой, была подпись – «природа, звери и дикари Чёрного континента».

«Так та страшилка внизу – оттуда? – догадываюсь с замирающим сердцем. – А почему коричневая, а не чёрная? А где копьё? А почему платье жёлтое? А ожерелье из зубов у неё есть?»

Вопросов столько, что они погребают под собой остатки страха. Я сбегаю с холма, высоко подоткнув юбки. Несколько раз падаю, запинаясь о переплетённые травы и о муравейники. Девочку я нагоняю уже у развилки, под огромным ясенем, натрое расщепленным молнией. Хочу схватить за плечо, но вспоминаю снулое лицо мисс Далл:

«Вы ведь леди. Ведите себя соответственно».

Тяжко вздыхаю – и перехожу на степенный шаг.

Дикарка и не думает останавливаться. Она выше меня, а потому ходит быстрее. С манерами леди её не догнать. Я злюсь, подбираю юбки, чтобы снова перейти на бег… а потом раздумываю. Замираю, подбоченившись, и громко зову:

«Стоять, когда с тобой говорит леди!»

Дикарка и правда останавливается – точнее, застывает, как осторожный зверёк. Оборачивается неуловимым движением и смотрит в упор. Глаза у неё серые, такие светлые, что кажутся прозрачными.

«А леди… говорит?»

Я робею.

«Говорю…»

Дикарке, кажется, становится весело.

«А если ты говоришь, то кто же спит на холме?»

Это похоже на игру в загадки. Встаю на цыпочки, щурюсь – но отсюда вершину холма не разглядеть. Белый камень сверкает, как большой кусок льда, а дерево рядом с ним черно, точно сажа. Солнечный ветер срывается со склона, швыряет в лицо колким сухим теплом и запахом сена. Я пожимаю, плечами, стараясь не выдать своего разочарования.

«Если тебе интересно, то идём на холм вместе. Там и посмотрим, кто спит», – великодушно дозволяю я. Дикарка хихикает, прикрыв рот ладошкой. Теперь, несмотря на разницу в росте, мы выглядим ровесницами.

«А ты ведь не знаешь ничего… такая смешная, – улыбается она, и её глаза больше не кажутся страшными. – Наяву мы бы с тобой и не поговорили. Я не знаю вашего языка… – Она вдруг наклоняется и хватает меня за руку. Во взгляде появляется что-то тёмное, отчаянное. – А давай ещё встретимся? Я научу, как. Мне так плохо здесь… такие страшные люди, и никто не знает правильных вещей… И мёртвый человек ходит по головам живых».

К концу её речи я цепенею – ни пошевелиться, ни вздохнуть даже.

Зелёная трава вокруг, синее небо, река – всё вокруг выцветает так быстро, что голова начинает кружиться.

«Мёртвый человек?»

Дикарка хихикает и становится похожей на сумасшедшую.

«Не бойся. Мы его обманем… Вместе… мы его перехитрим».

Она быстро суёт мне в непослушную руку пирожок из корзинки – тёплый, пахнущий маслом, свежим хлебом и черникой – и убегает. Я надкусываю пирожок, но вкуса не чувствую. На кончиках пальцев – и на губах, наверно, тоже – чернеет ягодный сок. Дикарка бежит, высоко поднимая ноги, и длинные юбки ей не мешают. Шея выгнута, точно у оленёнка.

Я медленно разворачиваюсь и бреду в сторону холма. На обратном пути не мешаются ни травы, ни камни, словно они и впрямь часть сна, что-то бесплотное. От земли к небу поднимаются белые искры; ветер продувает насквозь, через жёсткую ткань платья и, кажется, даже через кожу.

На холме действительно спит девочка в голубом платье.

Я.

Вытираю руки о подол, обхожу её по кругу – и только потом сажусь рядом, на кривой корень, выпирающий из сухой земли. Другая я совсем как настоящая. Если приглядеться, то можно даже заметить мамино кольцо-розу на цепочке, спрятанное под воротником. Несмело провожу пальцами по скулам другой себя, дотрагиваюсь до губ…

Другая я распахивает глаза – карие.

Не серые, как у меня, а карие.

«Попалась», – говорит она без улыбки.

Я отступаю и упираюсь лопатками в камень. Он и на ощупь холодный, как лёд… нет, даже холоднее. А мой двойник неторопливо встаёт и отряхивает… уже не платье, а траурный костюм для мальчика. Волосы у неё светлеют с каждой секундой. Когда её пальцы стискиваются у меня на горле, она уже седая, как дедушкин портрет.

Камень за спиной становится мягче пуддинга.

«Попалась, глупая наследница», – повторяет она мужским голосом.

Пальцы стискиваются на горле сильнее. Я пытаюсь отступить назад… и понимаю, что могу. Действительно могу.

«Попалась, Виржиния…»

Кто такая Виржиния?

Я плюю в лицо своему двойнику, и в то короткое мгновение, когда он, ошеломлённый, ослабляет хватку – падаю спиной в ледяной камень.

Дышать нечем.

Но, кажется, я смеюсь.

– …Дыши.

В голосе было столько силы, что я послушалась – и вдохнула наконец.

Грудь обожгло ощущением влажного тепла. Запахи полыни и вербены были такими сильными, что чувствовались на языке, как живая горечь. Темнота вокруг царила настолько густая, что и кошка бы ничего не разглядела.

– А теперь скажи, как тебя зовут.

– Мил… – начала я и осеклась. В голове всё плыло. – Виржиния Энн, графиня Эверсан-Валтер.

– Ай, молодец… Ну-ка, выпей. Не бойся, тут мята одна и мёд… Вот так, хорошо.

От питья в голове действительно прояснилось; ровно настолько, чтобы понять – я сижу не сама, меня поддерживают. И ладони на моих плечах горячие, как кипяток.

Или это я так замёрзла?

– Вы… – Имя выворачивалось из памяти, как намасленный камень – из рук. К ощущению спокойствия примешивалась ядовитая нота неправильности, тревоги. – Вы…

– Всё хорошо. Теперь всё хорошо. – Меня осторожно обняли и погладили по волосам. – Ох, Виржиния, Виржиния… Не бойся. Я тебя в обиду не дам. Никому. Даже если сам за то головы лишусь…

Не знаю, обострённые ли после кошмара чувства были тому виной, или ночь, или извечное свойство Валтеров размышлять и делать выводы в самый тяжёлый момент… Но я расслышала за его словами то, что он сам хотел бы спрятать.

Страх.

Истинный страх, рождённый близостью смерти дорогого человека.

Мне было знакомо это – и влажноватые ладони, едва ощутимо подрагивающие; и сбившееся с ритма сердцебиение; и горечь самообвинения за беспечность – едва не опоздал, едва не упустил ; и невозможность высказать всё, что кипит на душе, дабы не испугать, не ранить ещё сильнее… Когда леди Милдред, блистательная графиня Эверсан-Валтер, приехала сразу после пожара в нашем особняке, чтобы забрать меня из пансиона, её слова имели такой же привкус.