Кровь и туман (СИ) - "nastiel" - Страница 129

Я хочу сделать шаг назад, но спотыкаюсь о собственную ногу и валюсь на спину. Снег хрустит подо мной, холодит голую шею и поясницу, открывшуюся из-за задравшейся куртки. Не знаю, слышали ли меня эти двое, да и выяснять не хочется. Быстро поднимаюсь на ноги и пускаюсь бегом в сторону штаба.

Только оказавшись внутри, я успокаиваюсь. Даже если они слышали меня или успели увидеть, это ничего не значит. А подойдут и спросят – я что-нибудь придумаю.

На крайний случай всегда можно уйти в нападение и сказать, что им показалось.

Внезапно понимаю, что тяжело смотреть вокруг себя. Когда мы только пришли, свет в коридоре горел обычный – в лампах под потолком. А сейчас выключено всё, кроме ярких огней, развешанных по стенам, и именно они, разноцветные, мигающие, давят на глаза. Они слезятся, и я тру их, но этим вызываю лишь ещё больший дискомфорт.

Зато секундная потеря зрения усиливает слух, поэтому кого-то, кто спускается по ступенькам, я слышу уже на самой первой из них.

– Чего ты там крадёшься? – спрашиваю я.

Подтираю слёзы рукавом куртки. Пытаюсь не останавливать взгляд на самых ярких лампочках, смотрю только на лестничный пролёт. Скоро там появляется фигура.

– Я не крадусь, – отвечают. Узнаю Рэма. – Ты почему не со всеми? Твой брат в центре внимания. Рассказывает смешные истории, поедает рулетики с ветчиной в огромных количествах и, кажется, я даже видел, что он отпивал шампанское из чужого бокала.

– Я здесь по работе, а не ради развлечения.

– Одно другому не мешает.

– А сам-то почему ушёл?

Рэм качает головой. Делает ещё несколько шагов мне навстречу. Теперь я хорошо вижу его лицо, подсвеченное красными и жёлтыми огнями, и выражение его лица заставляет меня насторожиться.

Он… напуган?

– Я нашёл сестру, – говорит, постукивая ногтем по бокалу, который держит в руке. – Точнее, искать даже и не пришлось… Я поспросил у Славы узнать у директора, возможно ли вскрыть какие-нибудь записи или архивы, а она… ответила, что со всем сама разберётся. Привела меня к девушке по имени Виола и говорит, мол, знакомьтесь: брат – сестра, сестра – брат. Я, конечно, не поверил сначала, но потом в ход пошли семейные фотографии и женщина на них, которая очень похожа на ту, что я видел на кадрах с родительской свадьбы…

Рэм тараторит запоем. Я слушаю молча, безучастно.

Люди странные. Он только что узнал, что у него есть сестра, а выглядит так, будто перед ним разворачивается настоящая трагедия.

– Она тоже не знала о моём существовании. Мы позвонили родителям, но отец не смог отпроситься с работы, и тогда Виола сказала маме приезжать в больницу, где он работает. Очная ставка, так сказать.

– И?

– Они рассказали нам правду. О том, что так официально развод и не оформили и что были вынуждены разделить нас, а иначе разбирательства, суд, и чёрт знает, чем бы всё кончилось. Ничего не говори, – добавляет Рэм после секундной паузы. – Сам до конца ничего не понимаю.

– Родители не стали бы специально причинять вам вред, – говорю я. – Да и никто не узнает уже, как было бы, поступи они иначе. Может и правда самого плохого удалось избежать.

Рэм согласно кивает. Молчит. Ждёт от меня ещё чего-то?

– У тебя теперь сестра есть, – подытоживаю я. – Думаю, это определённо радостная новость. Если девчонка, конечно, нормальная.

– Да, – протягивает Рэм. Улыбается. В его глазах играют зелёные и синие огни. – Вроде хорошая.

Улыбку Рэм скрывает за тем, что делает глоток из своего бокала. Морщится. Причмокивает губами.

– Пузырьки – мерзость, – заявляет он.

А затем снова прикладывается к стеклянному краю.

Люди странные. Они легко мирятся с плохим, но до последнего не верят в хорошее. Они ненавидят себя, но когда кто-то со стороны начинает причинять им дискомфорт, они вступают в борьбу. Они становятся палачами, но ещё они соглашаются быть мучениками, если это станет чьим-то спасением. Они не стыдятся просить помощи в невозможном деле, но потом оказываются готовыми платить за оказанную услугу до конца своих дней.

Люди странные, но не больше, чем оборотни. Я тоже спасала и убивала, ненавидела и любила, дорожила и уходила, не оставляя после себя ничего, кроме чувства сожаления.

“Мы не такие уж и разные” , говорит голос папы в моей голове, “ Когда-нибудь вы с Таем сами дойдёте до этого, и тогда каждое моё слово и каждое моё решение как альфы больше не будет вызывать у вас вопросов” .

Люди странные. Но есть в них и то, что помогает мне чуть меньше скучать по старому дому и всё чаще думать о том, что самое время начать строить новый.

Теперь я всё понимаю, пап. Теперь я всё понимаю.

Тихая гавань. Глава 4. Влас

Время неизвестно.

Я пытаюсь хоть немного поспать, но, закрывая глаза, только даю возможность кошмарам проникнуть в своё сознание.

Эти картинки – не игра воображения. Воспоминания. Самые ужасные. Их столько, что кажется, будто в моей жизни вообще никогда не было ничего хорошего.

Одно за одним, одно за одним… Смерти, смерти, смерти. Гибнут родители, гибнут друзья, приятели, товарищи, хорошие и плохие, близкие и незнакомцы.

Я помню каждую трагедию в деталях, даже если не видел её лично.

Родители попадают под завалы во время вызванного взбунтовавшимся ведьмаком землетрясения; я чувствую песок на своей коже. Бабушка зарезана во сне проникшим в её дом грабителем; я чувствую режущую боль в области живота. Родион и Аполлинария Булгаковы, принявшие меня в семью после того, как моя собственная от меня отказалась, сгорают заживо в сорок третьем в доме, атакованном фашистами. Их старшая дочь Софья тонет в озере; мои лёгкие сводит судорогой, и я не могу вдохнуть. Их младшая дочь Анастасия умирает от рака; мои губы слипаются от крови, которая подступает от желудка к самому горлу.

Все, кем я дорожил, рано или поздно умирали. Всё, что мне оставалось – это любить их, пока было время, а по его истечению заставлять себя не кричать слишком громко, не разбивать колени слишком сильно, падая на землю, и обязательно собираться по частям, в насколько бы мелкое крошево я не превращался.

Я был обречён на то, чтобы тонуть в горе всю бесконечность своих дней. Единственным решением было бы не привязываться ни к кому, но с самого начала, с того самого момента, как чужая семья приняла меня к себе, я уже знал, что ничего из этого не выйдет.

Знал и отдавал себе отчёт о возможных последствиях.

Отдавал, но не был готов к тому, что будет так больно.

Я всегда блокировал эти воспоминания, чтобы иметь возможность отдыхать наедине с собой, но в городе бездушников я потерял слишком много сил и сейчас могу лишь лежать, парализованный собственным разумом, и смотреть самый страшный фильм в истории картин, основанных на реальных событиях.

А после того, как королева Зимнего двора огласила свою цену за нашу свободу из созданной ею ловушки, к бесконечным смертям добавилось ещё одно событие, поставившее очередную насечку на внутренней стороне моего черепа.

“Ты больше не там”, напоминаю себе, “Ты свободен”.

Но легче всё равно не становится. Отвращение не отступает, даже несмотря на то, что после нашего освобождения я создал односторонний портал в Огненные земли – свой косвенно, но когда-то дом. Именно здесь жила моя бабушка, от которой нам с мамой достались силы мрачной гончей, и до сих пор у меня не выходит решить, между чем я хотел бы поставить знак равенства: гены – дар или гены – проклятье?

Открываю глаза. Больше не могу. Уж лучше истязать себя бессонницей, чем с каждой попыткой уснуть усаживаться в зрительный зал перед экраном, где кроме боли и смерти ничего не показывают. Приподнимаюсь на локтях, гляжу на своих вынужденных спутников, сбившихся в кучку возле костра. Сидят молча: Север переворачивает палкой угли, чтобы те не потухли раньше времени, а Гло спит в объятьях покачивающейся взад-вперёд Филиры.

Мы только что выбрались из смертельного плена. Город бездушников убивает медленно. Сначала тебе кажется, что меняешься не ты, а всё вокруг: ночи становятся длиннее, воздух – тяжелее, земля под ногами с каждым шагом проваливается всё глубже. Потом ты перестаёшь спать и есть, начинаешь плохо видеть и слышать. Затем пропадают необходимости в удовлетворении любых физиологических и социальных потребностей, и в конце концов ты … остаёшься. Ты не живёшь, не существуешь, просто занимаешь пространство и перестаёшь иметь хоть какое-то значение и для себя самого, и для Вселенной в целом.