Иосиф Грозный
(Историко-художественное исследование) - Никонов Николай Григорьевич - Страница 55

А сталинская разведка уверенно сообщала: у немцев нет резервов. Армия не в состоянии наступать. У танков замерзает смазка. Нет бензина. И уже никакого превосходства ни в живой силе, ни в технике у захватчиков нет.

Этих сообщений и ждал Сталин, ждал Жуков, ждал Генеральный штаб, ждали, когда лежащая в снегу армия захватчиков будет деморализована. Именно потому Сталин оттягивал начало контрнаступления и дождался, когда 3–4 декабря фельдмаршал Бок (на свой страх и риск! За это Бок поплатился и отставкой!) дал приказ прекратить наступление, перейти к обороне и даже отступлению на более подготовленные к зиме рубежи. Об этом приказе фон Бока стараются не упоминать «объективные» историки минувшей войны.

Вот теперь пришло время ударить по изнуренному, потерявшему веру и силы противнику. И по приказу Сталина к 5 и 6 декабря армии резерва на флангах вместе с озверелыми от борьбы дивизиями фронтового края ринулись в наступление.

Это был, наверное, самый впечатляющий момент войны 41-го года.

Затемно, не дожидаясь рассвета, по немцам, уж никак не ждавшим ничего подобного, вдруг замолотила с неслыханной силой тяжелая артиллерия резерва Главного командования. Заговорили тысячи новых пушек и минометов. А небо осветилось вдруг адским, полощущим белым огнем, наполнилось нездешним шорохом реактивных снарядов. Высоко вверх летели бревна и камни укреплений, опрокидывались машины и танки. Гудела земля, и, казалось, разверзлось небо. А на позиции ошалелых, промерзших солдат двинулись бойкие и будто неуязвимые танки с маленькими башенками, за которыми пугающими громадами возникали тяжелые слоны «КВ», от брони которых любые снаряды отскакивали и давали «свечки». Войска фон Бока отступали в панике, бежали, бросали технику, настегивали лошадей, облепляли любые двигающиеся машины. Это было первое большое непредсказанное и неслыханное поражение армии, считавшейся абсолютно победоносной и неукротимой.

Автор не может утомлять читателя перечислением фронтов, армий, корпусов и тем более дивизий. К тому есть многочисленная подробная и, к сожалению, не слишком объективная, занудно изложенная история войны. Мемуары генералов, маршалов и фельдмаршалов. В задачу романа не входит документальная расшифровка частей и даже перечисление героев этой войны.

Самый большой или самый малый ее герой в Александровском саду у краснокровавой стены Кремля, под Вечным огнем, в Могиле Неизвестного Солдата. «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен». Запоздалая дань вечной памяти. Кто теперь уж приходит сюда… Кипит вавилонскою жизнью нескончаемая столица. Хоронят время башенные часы, и по-прежнему еще нелепо, только теперь безжизненнее, торчит пирамида на этой площади, из которой и мертвый Антихрист убегал из Москвы. А второй (или первый?) герой битвы под Москвой не взял себе, кажется, за эту победу ничего. Это был Сталин. Историки же, кстати, приписывают победу под Москвой только Жукову. Жуков, Жуков, Жуков, Жуков… А не тот солдат у стены. И не тот, кто отвечал за все… И не считается как бы, что Москву отстояли сотни тысяч павших здесь и уже безвестных героев, положивших к изножию Победы самое дорогое, что у них было, — свою жизнь. Никто уже теперь не знает, что здесь родились первые и безвестные тогда Матросовы… Здесь родилась наконец умеющая побеждать Новая армия. Здесь родилась Гвардия. Здесь родились новые отчаянные и умелые полководцы.

А Жуков… Он был награжден, как Сталин, только медалью «За оборону Москвы». Медаль эта давала позже право на квартиру и московскую прописку. Право это получил и Жуков, награжденный к тому же Сталиным большой двухэтажной дачей в Подмосковье.

Глава шестнадцатая

СТАЛИН-ГРАД

Как бы там ни было, оборона под Москвой, оборона отчаявшихся и знавших, что отступать некуда, войдет в века. Была ли то победа измученных, озадаченных поражениями, победа превосходившей противника армии, победа москвичей и москвичек, кому досталась первая массовая бронзовая медаль, победа прославленных генералов, ставших вскоре один за другим Маршалами Советского Союза, или победа «гениального полководца всех времен и народов», как именовался тогда невзрачный, спокойно-властный человек с загадочными, хищно желтеющими глазами? Или, а почему бы и нет, победа тех, кто с пулеметом на изготовку стоял позади сражающихся на передовой, чтобы отнять и саму мысль об отступлении и сдаче Москвы?

Революция в России, вся свершенная страшнейшим насилием, во многом напоминала эту оборону.

Незадолго до дней, когда первого ли, второго ли антиапостола Антихриста стащат с постамента на одноименной площади и не то бронзовую, не то чугунную отливку этого дьявола стыдливо спрячут во дворе портала на Лубянке, автор этих строк ходил по весенней Москве (а жил тогда в прославленной и прослушиваемой со сталинских времен гостинице, знакомой всем по водочной наклейке), просто гулял, дышал свежим хорошим московским воздухом. Был мокрый март, стояла влажная весна с галочьим «кьяком» и голубиным воркованием, с хриплым карканьем вздорных ворон над кремлевским холмом. Ночью выпал белейший неспорый снег, и, любуясь им, по-детски восторженно дыша, почти счастливый от этого запаха, автор дошел до площади Дзержинского и тут увидел его САМОГО. Возвышаясь столпом, подобный не то Мефистофелю в шинели, не то инквизитору Торквемаде, стоял этот главный палач России, якобинец русской революции, якобы поляк и якобы великий человеколюбец. А ведь людоеда тоже можно назвать человеколюбцем? И вот здесь открылось главное: половина его лица была снежно-мертвенно-белой от нестаявшего снега, другая — дьявольски угольно-черной. Так выступила суть истинной сущности первого слуги Антихриста. Впрочем, выступила она и в нем самом — незадолго до исчезновения Феликс Эдмундович Дзержинский обрел жуткую, неподвижную, сатанинскую маску — и вот эта маска была допроявлена…

А когда автор, вдоволь наглядевшись на чугунное привидение и возбудив, конечно, охранное любопытство, недоумение (?) всех наблюдавших тогда (и теперь?) за страшной площадью, пошел назад, к гостинице, опять наслаждаясь свободой, чистым прихлынувшим теплом и московским кротко синеющим небом, небом без грехов и горя, небом, где не было и не могло быть никаких революций, он опять столкнулся с невольной аллегорией, подаренной ему ушедшей ветрено-снежной ночью. На бульваре-проспекте по левую руку от входа в сквер совсем не парадно, облокотясь, стоял кудлатый Карл Маркс — работа скульптора-апологета Кербеля, — и этот Маркс плакал! — слезы не в три, а в пять ручьев лились из его глазниц. И автор подумал, вглядываясь в бездарное это творение: вот если б убрать у скульптурного Марксова лица привычные власы и бороду, из Маркса бы выглянул сам Антихрист-Ленин. Все было просто для этих творцов, ваявших за дикие деньги вождей и «учителей» всему неоглядному человечеству.

Маркс рыдал, точно чуял близкие в этой стране перемены (перемены?), нет, он чуял как будто свою близкую моральную гибель и крах своего лжеучения, принесшего миру, как все учения лжепророков, столько страданий и горя. Страданий и горя особенно этой земле, стране доверчивого и, что таить греха, как видно, опрометчивого народа.

А теперь вернемся из той весны в роман, в весну более дальнего, 42-го года, когда НОВАЯ, фактически созданная чудовищной волей Сталина Красная Армия уже тщетно пыталась добиться перелома в войне и выполнить приказ вождя — закончить наступление от Москвы взятием Берлина. Сил для этого, казалось, было вполне достаточно. Новая техника потоками лилась к фронту, вливалась в новые корпуса, дивизии, армии, с ходу развертывалась против врага… А победы не было… К марту — апрелю немцы везде стабилизировали фронт. Закрепились. Переходили в контратаки и даже контрнаступления. Под Москвой они сохранили выступ-язык, грозивший новым ударом по столице. Не было желанной полной победы, о которой мечтал вождь и которую опрометчиво возвестил с трибуны Мавзолея, но уже без Антихриста: увезли в Сибирь и спрятали там в хранилище музея.