Иосиф Грозный
(Историко-художественное исследование) - Никонов Николай Григорьевич - Страница 31

Закончить ее предполагалось молниеносной победой к шестидесятилетию Сталина. А результаты известны: понеся чудовищные потери убитыми, обмороженными, ранеными и даже пленными, армия, руководимая маршалом Ворошиловым и генералом Мерецковым, показала свою исключительно низкую боеспособность. Формально Финляндия выиграла эту затянувшуюся до марта 40-го войну. Сталин снял Ворошилова с поста наркома. Наркомом стал маршал Тимошенко. Генерал Мерецков не избежал репрессий.

Встреча Сталина с Гитлером не зафиксирована нигде.

Однако та «свинья», о которой сказал Сталин, приводя немецкую пословицу, оказалась в наличии, и эта неведомая «свинья» информировала госдепартамент и президента США.

Вот ее след:

«Помощнику Государственного секретаря г-ну Адольфу Берлу.

По данным из конфиденциального источника, после немецкого и русского вторжения в Польшу и ее раздела Гитлер и Сталин тайно встретились во Львове 17 октября 1939 года. На тайных переговорах, по-видимому, было заключено какое-то военное соглашение.

С совершенным почтением Эдгар Гувер».

Вряд ли руководитель внешней разведки США стал бы заниматься фальсификацией и домыслами.

Во всех учебниках истории написано: 1 сентября 1939 года с нападения Германии на Польшу началась Вторая мировая война. А 17 сентября Красная Армия перешла границу Польши, чтобы взять «под свою защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии».

Мне, автору этой книги, тогда было девять лет. Накануне, на воскресенье, мой отец Григорий Григорьевич уехал на охоту. И — не вернулся. Не приехал он к ночи. Перепуганная мать была в панике. Плакала бабушка. Плакал я… Мало ли что могло случиться! В лесу. На охоте. Отец уехал один. Но в восемь часов утра ворота растворились, и папа, почернелый, словно обугленный, с запавшими глазами и щеками, появился во дворе.

Он рассказал удивительную историю. На железнодорожной станции стояли все пассажирские поезда — и тот, «трудовой», как именовался тогда пригородный поезд, заменявший нынешние электрички. А мимо по «зеленой» шли и шли воинские эшелоны сплошным потоком. И отцу моему, человеку мужественному и решительному, исполнительному и ответственному сверх всякой меры, пришло в голову одно: идти домой пешком за семьдесят километров! И он шел всю ночь, где-то бежал и без опоздания, к девяти, отправился на работу. Работу мой отец всегда называл «службой», а зарплату — «жалованьем».

Отец мой был бухгалтером, человеком исключительно законопослушным. Постоянно его отзывали на какие-то военные сборы. И совсем не случайно мать не убирала далеко его военную фуражку и шинель с «кубиками». Уже вскоре все это понадобилось — началась странная, вызвавшая поначалу удивление и недоумение «финская» война, а там и Великая Отечественная…

Глава девятая

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

Голосования на этом Политбюро, можно считать, не было.

— Эст ли кто протыв? — помедлив, бросил Сталин, чуть наклоняя голову и обводя всех внимательным взглядом. Почему-то даже казалось, что смотрел он не глазами, а — усами. Усы подрагивали, когда он переводил взгляд с Молотова на Кагановича, с Кагановича на Маленкова, с Маленкова на Берию — уже выбрал его себе как особо доверенного, чтоб не сказать, «дурака», — задержался на Ворошилове — ручной нарком явно отяжелел, заплыл благополучием. После казней всех своих противников, а главное, устранения Тухачевского Ворошилов почивал на лаврах и упивался любовью бесстыжих балеринок второго разбора из Большого театра. Большой театр был, кажется, всегда поставщиком двора. Разведка доносила Сталину, что первый маршал резвится не по возрасту, но Сталин в иных случаях, и в данном тоже, казался невозмутимым. «Пускай резвится. Мужик должен иметь не одну женщину, если он здоров». И все-таки на Ворошилове Сталин задержал взгляд и усы чуть дольше. «Посмотрим… Как справится этот нарком с задачей по Финляндии… Поглядим… И если справится плохо…» Сталину все больше нравились два бритоголовых, уверенных в себе высших командира — Тимошенко и Жуков. Оба — Тимошенко после Польши, а Жуков после Халкин-Гола — ходили в героях. Это были настоящие вояки. Волки. Не то что этот Клим со своими партизанскими замашками.

— Я полагаю… Чьто в Прыбалтыкэ… нэ возныкнэт болших проблэм с восстановлэныем там Совэтской власты. Не ожидаэтся и проблэм с Бэссарабыей… Но болэе сложьной проблэмой, навэрноэ, будэт проблэма з Фынландыей… Ми обязаны вэрнуть Россыи эту огромную, богатую лэсом страну з виходами в Атлантыку и з контролэм над Балтыйским морэм… Фынны — самый упрамый народ из прыбалтов. Оны и слущят нэ хотят о мырном воссоедынэнии.

Сталин помолчал. Про себя он думал: какой же был дурак этот Старик, подписавший, явно сгоряча, декрет о независимости Финляндии! Как он помог вообще развалу России, как много натворил неразумного, непродуманного, подчиненного лишь его вздорной, не принимающей возражений воле. Развалить Россию! И вот теперь какие надо приложить силы, чтобы восстановить то, что Ленин рассыпал одним росчерком своего вздорного пера. И с благословения своих послушных прихвостней: Рыкова, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Радека. Отдать власть националистам, отдать землю куда как легко! Как взять их, власть и землю, обратно?

— Фынляндыя… может уступыть толко военной сыле. Ми пришли к выводу, что надо предъявит эй такие условыя… чтоб она отдала нам вэсь Карэлский пэрэшеек з их ваэнными укрэплэныями, угрожающими Лэнинграду. Ми можем прэдложить им взамэн вдвое болшюю площад… на сэвэрэ… Фынны на это нэ пойдут… И вот тогда… Я увэрэн… ми будэм способны… рэщит эту задачу сыламы флота… и армыи. Я думаю… достаточно будэт войск одного Лэнинградского округа. А командующим будэт… товарыщ Мэрэцков… Фынландыю нужьно поставыт на колэны чэрэз двэ, максымум тры… нэдэлы.

Он опять задымил трубкой с самым озабоченным видом.

— Рэщив эты задачы, мы создадым пят новых совэтских рэспублик. А далще, может быт… и эще одну… там, гдэ была Полша. Война же… с Гэрманыей прэдставляэтся нам нэизбэжьной… однако нужьно сдэлат всо, чтобы она нэ развэрнулась ны в слэдующем, ны в сорок пэрвом. Пуст нэмцы… воюют… Пуст нападают на кого хотят… Пуст как можьно болще увязнут в этой войнэ… Это игра на нашю мэлницу… Я хотел сказат — вода… А когда фашистская Германыя увязнэт в этых войнах… тогда… ми посмотрым… чьто нам дэлат… Главная задача сэйчас — строгый нэйтралытэт… Я надэюс… чьто ви мэня понялы… и особо хочу прэдупрэдыт об абсолютном соблюдэныи тайны… Протыв… нэт… Тогда останутся: Ворошилов, Жюков, Тымошенко, Мэхлис, Кулик, Шяпошныков и… Мэрэцков… Остальные свободны, — заключил он первую часть своей «вечери», посвященной нападению на Финляндию.

Молотов уходил с заседания с каменным лицом, и не понять было: рад он решению вождя или предвидит новые дипломатические трудности. Да, дипломатия неплохо давалась этому жесткому человеку с обличием потомственного интеллигента: как-никак он — племянник великого композитора Скрябина, а фамилия его для незнающих и была — Скрябин. Он, правда, не блистал высшим образованием, плохо знал языки (знал, учил чуть ли не ежедневно английский, но с французским — языком дипломатии — был полный провал, немецкий знал кое-как, в обиходных фразах).

Но Молотов, однако, был донельзя упорен, усидчив, отсюда и его прозвище Каменная жопа, но именно этой «жопой» Молотов и добивался того, чего не достигнул бы острым умом. Усидчивости, работоспособности, твердости характера, жестокости Молотову было не занимать. Во всем названном он мало в чем уступал Сталину и меньше всех в Политбюро лебезил перед ним. Иногда он даже кипятился, надувался филином, отстаивая какой-нибудь вопрос, и тогда принимался мучительно заикаться. За что — смешно! — Сталин его любил и даже прощал без всяких помех. Это был ручной филин.