Спецкор. Любовь и тигры (СИ) - Аади Ал - Страница 126

— Выпей.

— Спасибо, но…

— Пей! Это тебе надо, а хмель все равно не возьмет. — Маленькими глоточками, как воду, пью жидкость, не чувствуя вкуса, но тело пробивает жар, а на глаза наворачиваются слезы.

— Ты поплачь, не стесняйся, сразу легче станет. — Слезы высыхают.

— Спасибо! Но я думаю, он не хотел бы, чтобы я горевала. — Почему-то мне кажется, что качание глухого шлема одобрительное, а не осуждающее.

— Ну, тогда держись. Там его пока готовят… Не стоит тебе это видеть. Посидим пока.

Отчего бы не посидеть, если тело само расслабляется и глаза закрываются. Чтобы открыться через миг.

— Пора?

— Да.

Выходим назад, там произошли некоторые изменения — в боковой двери трюма раскрыт широкий проем, а за ним… Синь океана и качающееся над бездной завернутое в белую ткань тело.

— Он ведь любил воду?

«Да, он любил воду…». Шаг в сторону бездны, один, второй. Вопрос в спину: «Ты ведь сможешь?». Да, я смогу, я сильная, а он действительно любил море. Меня придерживают за пояс: «Зачем? Я ведь смогу…» — а в руке оказывается стропорез, наверняка тот самый, с которым мы прошли через половину этого мира. Легкое касание и последняя нить рвется.

Тело летит вниз, на встречу с первозданной стихией, всплеск и остаются только расходящиеся круги на воде. Всё!

Меня оттаскивают от проема и суют в руку полный стакан.

Лесная поляна, уже другая. На поляне стоит челнок, аппарель опущена, но на ней нас провожает только командирша. Под ногами наши вещи, пришла пора прощаться.

— На восток где-то полтора часа хода и выйдете к лагерю. В пути оружие держите наготове, — да, теперь мы можем рассчитывать только на себя… — Удачи!

Но вместо того, чтобы уйти вовнутрь, великанша делает шаг вперед:

— Вот, возьми, я подогнала его под тебя, — на спину и плечи ложится знакомая разгрузка, — ножами ты пользоваться не умеешь, но разберешься, невелика наука. А это его револьвер, я только переставила рукоятку под твою руку, — наверно на корабле и мастерская есть? Оружие занимает предназначенное ему место справа.

«Надо же, а он, оказывается, был левшой…»

— Спасибо!

— Ну и вот, возьми…

Ошейник! Я теперь больше не рабовладелица. Ошейник легко оборачивается два раза вокруг запястья и после защёлкивания сокращается, приспосабливаясь на новом месте.

— Помни, девочка, они живы в наших сердцах. Все остальное — тлен. Прощай.

Меня нежно прижимают к нагретому металлу. За радужной пеленой невидно, как закрылся помост, но я не плачу. Не потому, что сильная, просто теперь надо рассчитывать только на себя.

А ведь так и не спросили у них ничего. Кто были эти люди? Откуда? И почему отнеслись к Крохе, как к своему? И ко мне… Почему нас всех спасли, а потом просто отпустили, хотя техника явно новейшая и секретная, значит видеть ее никому не положено…

Замотав головой, решила не думать об этом сейчас. Потом, всё потом! Говорят, время лечит…

До лагеря дошли без приключений и приняли нас там спокойно. Он был практически доверху набит носящимися детьми и усталыми женщинами. На фоне этого светопреставления на нас никто особо и внимания не обратил. Завели в походную кухню, накормили, не отказавшись в качестве благодарности принять часть наших запасов, показали, где отхожие места и прочие удобства и, разведя руками в стороны, буркнули: «Устраивайтесь».

Ребята поставили палатку и ушли, без слов понимая, что мне надо побыть одной. Все же, это первая в жизни настоящая потеря. Удивительно, но я не чувствовала в душе пустоты. Как она тогда сказала? — «они живут в наших сердцах», пожалуй, это действительно так.

Забежала толстая повариха, пожурила за то, что не иду ужинать, не дождавшись ответа, принесла миску с кашей, поохала, погладила по голове и убежала. В лагере, набитом одними женщинами, есть еще много нуждающихся в утешении. Потом она вернулась забрать пустую посуду — я сама не заметила, как все съела — и опять поохала. Обняла ее, прижавшись к большому и доброму телу, подумала про себя: «Вот, утешает человек других, а ведь наверняка у нее самой…»

Позже оказалось, что этим бесконечным днем предстоит еще не одно прощание. Первым зашел Марат и, пряча глаза, извинился, что вынужден меня покинуть в такое время. Обещал связаться при первой же возможности, и обязательно найти потом. Когда-нибудь потом.

Что ж, всё понятно, война совсем не закончилась, и мужчина уходит туда, где он сможет лучше выполнить свой долг, так, как считает это нужным. Искренне уверила его, что не стоит о нас беспокоиться, ничего с нами за их спинами не случится, и что сама обязательно свяжусь при первой возможности, и наверняка разыщу после…

Потом пришла Рысь, немного поплакала и… тоже пообещала обязательно связаться, как только, так сразу, и ушла, торопясь. Может, спешила вслед за Маратом?

Оставался Серж, и его я ждала, чуть напрягшись, уверенная, что придет и скажет то же самое, что и остальные, и практически — теми же словами. Но не угадала, точнее — не совсем.

В палатке было уже сумрачно, наступал вечер.

— Можно? — послышался совсем рядом голос Моретти.

— Заходи, — ответила дрогнувшим голосом.

Оператор вошел, склонив голову. Поразилась, какой же он высокий, или это только казалось, ведь я стояла в этот момент на коленях — хотела расстелить спальник, полежать немного. Непривычно было глядеть на него снизу-вверх, да и вообще на кого бы то ни было. И встать не могла — ноги почему-то стали ватными.

— Серж?

— Вот, пришел попрощаться… — И смотрит прямо — глаза в глаза.

— Догадалась, — голос, словно чужой, внутри все сжалось от ожидания, что просто уйдет. Заговорила торопливо, стараясь опередить:

— Понимаю. Обязательно свяжешься и найдешь, потом, когда все закончится…

— Да, — удивленно кивнул он, и вдруг тоже опустился на колени.

Я даже чуть отшатнулась, не ожидала просто.

— А ты? — говорит серьезно, но я вижу, что на этот раз он не играет. — Будешь меня ждать?

Кивнула, закусив губу.

— Я вас всех буду ждать, или сама найду! Вы стали для меня настоящими друзьями и…

Он досадливо качнул головой:

— Диана, ты считаешь меня своим другом?

Что он хочет этим сказать? Почему спрашивает, словно это непонятно? Волнение мешает сосредоточиться. Но нутром чувствую, что ответ ему очень важен.

И тут, как нарочно, вспомнилась строчка из последнего ответа незнакомца.

«Ты только другом не зови,

я не дружу с тобой давно».

Щекам стало нестерпимо жарко. Очень надеялась, что в полутьме этого не видно. А он все еще терпеливо ждал ответа, не сводя с меня глаз.

— Я не хочу с тобой дружить! — Выпалила, боясь передумать. И вдруг всхлипнула, а через секунду оказалась прижатой лицом к его груди.

— Я вернусь. Я обязательно вернусь! — очень весело произнес он, разве что не рассмеялся. — Ты только жди меня, девочка, ладно?

Не так я совсем это представляла!

— Дурачок ты, Серега!

— Ага, я такой.

На мгновение прижал к себе крепко-крепко и сразу отпустил, легко поднимаясь с колен. Кашлянул, хмыкнув: «Ну, пока!» — и вышел, не дождавшись ответа, и чуть ли не насвистывая. Точнее, как раз насвистывал что-то, но я не разобрала что. Слишком стало обидно, что я ничего-ничего не поняла. Что это было-то?! И ведь даже раскаяния никакого, что бросает меня в такое время!

Вернется, я все ему выскажу. Негодяй!

И я осталась одна. Посредине набитого ребятнёй и утомленными женщинами лагеря. Одна в пустой палатке. Видимо, жизнь решила дать мне возможность показать, что я могу сама, без поддержки друзей или…

А начну я, пожалуй, с малого. Взяв одну из оставленных мне трофейных винтовок, вышла наружу, и поинтересовалось у первого встречного: «кто сейчас всё это место охраняет? И как я могу помочь в этом деле?» В результате чего, уже через пять минут получила напарника — семилетнего пацана, страшно гордого, постоянно бросающего на меня покровительственные взгляды, и пост — на котором мне предстоит стойко держаться до подхода помощи.