Тайны Баден-Бадена - Вербинина Валерия - Страница 11

– Люблю поезда, – неожиданно признался Тихменёв. – Кто только на них не ездит…

Но Михаил едва слышал его. Он смотрел на спускающуюся из вагона даму в синем дорожном платье, возле которой суетились двое кондукторов и к которой бросилась Глафира Васильевна. Пепельная блондинка с голубыми глазами; лет тридцати пяти или около того; хороша собой? – безусловно, но в правильных чертах ее было что-то, что инстинктивно оттолкнуло писателя, какая-то смесь властности, надменности и упрямства, которую он плохо переносил, и особенно – в женщинах. Властно она оборвала приветственный лепет Глафиры Васильевны, надменным взглядом окинула наряд встречающей и, упрямо игнорируя своих спутников (которых, к слову сказать, Михаил только что заметил), стала отдавать распоряжения насчет багажа. Вместе с Натали прибыли двое: тщедушный подросток с узким личиком и молодцеватый генерал лет сорока пяти, процентов на девяносто состоявший из образцовой выправки, а на оставшиеся десять – из не менее образцовых усов. Даже Фифи, заметив их, замерла в почтительном созерцании и на некоторое время перестала лаять.

– Петр Николаевич Назарьев, мой муж! – суетилась Глафира Васильевна, представляя членов своего семейства вновь прибывшим. – А это Настенька… девочка! Наталья Денисовна, вот Настенька… какая красавица выросла, не правда ли?

Старая дама робела, терялась, несла чепуху и выглядела безнадежно провинциальной со своими попытками наладить общение, которое вдобавок ко всему никак не налаживалось. Натали холодно щурила глаза, генерал буркнул басом, что он очень рад, подросток неприязненно покосился на Анастасию и уставился на носки своих ботинок, Петр Николаевич заискивающе улыбался, и только здоровенная Лукерья, которую захватили на вокзал для того, чтобы она помогла нести чемоданы приехавших, выглядела совершенно в своей тарелке. Немного поправила положение лишь неизбежная в таких случаях вокзальная суета. Багажа у вновь прибывших оказалось столько, что даже видавшие виды носильщики оказались в затруднении. Наталья Денисовна уверяла, что недосчиталась чемодана, и требовала немедленно его найти. Ее высокий мелодичный голос, неприятно подрагивающий на верхних нотах, вывел Фифи из транса, и моська вновь принялась энергично гавкать.

– А вы не меняетесь, дорогая кузина, – заметила Натали, не скрывая насмешки. – Когда мы виделись в прошлый раз, вы были с такой же собачкой.

Глафира Васильевна открыла рот, чтобы ответить… Возможно, старая дама собиралась изложить тонкости родословной Фифи или объяснить, почему она любит собак, но тут ослепительно-синее баденское небо рухнуло на землю, солнце погасло и вообще приключился чудовищный катаклизм, равных которому не бывало в истории – по крайней мере, в истории Баден-Бадена. А именно, из соседнего вагона первого класса, пропустив вперед себя всех выходящих пассажиров, показался еще один путешественник. Его щегольской костюм словно бросал вызов своим совершенством линий, дорогая трость, которую он небрежно нес под мышкой, стоила, пожалуй, побольше иных баденских домов, а синие глаза смотрели на мир так, словно тот принадлежал их обладателю. Одним словом, то был Григорий Осоргин.

Глава 6. Аустерлиц или Ватерлоо

Как и многие молодые люди его поколения, Михаил считал, что он опоздал родиться, из-за чего самое выдающееся историческое событие последних ста лет – взлет и крушение Наполеона – прошло мимо него. Он бы дорого дал, чтобы самому побывать при Аустерлице и увидеть, как все происходило на самом деле; но когда Михаил заметил взгляд, который генерал Меркулов бросил на своего соперника, и в полной мере осознал, что этот взгляд означает, писатель внезапно понял, что бывают даже в частной жизни вполне заурядных людей такие минуты, которые стоят всех Аустерлицев, всех Ватерлоо и вообще любых громких битв. Бешенство, ненависть, бессилие, негодование – все сплелось, все вышло наружу, и, если бы взгляды могли убивать, Григорий Александрович не то что упал бы бездыханным – он бы просто сгорел заживо…

Но ничего такого, разумеется, не произошло, а произошла самая – с точки зрения посторонних наблюдателей, не посвященных в истинное положение дел, – обыкновенная сцена. Осоргин учтивейшим образом поздоровался с Натали, с ее мужем, с сыном Кариллом и выразил сожаление, что не знал, что в соседнем вагоне едут его добрые знакомые. Он играл в Саксон-ле-Бен, но тамошняя погода пришлась ему не по душе, и он решил вернуться в Баден. Натали, оправившись от изумления (а Михаил видел, что эта светская женщина, в совершенстве привыкшая владеть собой, была все же изумлена), пожелала представить Осоргину своих родственников. Григорий Александрович раскланялся с Петром Николаевичем, выдержал лавину нелепых вопросов Глафиры Васильевны о том, не приходится ли он родственником тамбовским Осоргиным, и повернулся к Анастасии, которая то краснела, то бледнела и даже не сразу подала ему руку.

– Enchanté, mademoiselle[26].

Михаил был совершенно уверен, что больше ничего Осоргин Анастасии не сказал. А между тем Григорий Александрович удалился, пропавший чемодан Натали был найден, Меркуловы уехали в сопровождении Назарьевых, поезд ушел, а писателя все еще терзало что-то, чему он сам не мог подобрать названия. Но тут приехал еще один поезд, и Михаилу пришлось отвлечься от своих размышлений.

– Иван Александрович, дорогой!.. – вскричал Тихменёв, бросаясь к только что сошедшему на перрон грузному господину лет пятидесяти с представительной внешностью.

…Вечером Михаил лежал на кровати, закинув руки за голову, и таращился на косую стену своего чердака, повторявшую очертания крыши в этом месте. Проза Гончарова была ему симпатична, и он многого ждал от этого знакомства, а в итоге выходило, что он потерял время, которое мог бы провести в обществе Назарьевых, – прежде всего Анастасии, само собой. И ведь не сказать, что Иван Александрович оказался никуда не годным собеседником или нагонял тоску – он говорил умно и временами остроумно, но в основном – с Тихменёвым, обсуждая общих знакомых и разные мелочи, которые Михаилу, плохо разбирающемуся в том, чем жил интеллектуальный мир северной столицы, казались чем-то вроде загадочных иероглифов. Больше всего, впрочем, писателя злила легкость, с которой Платон Афанасьевич общался с Гончаровым, – точнее, не легкость, а то особое отношение, которое кое-кто из классиков с убийственной точностью характеризовал как «на дружеской ноге». Прост, сердечен, искренен и надежен казался Тихменёв – словно совсем другой человек, словно не тот, кто получал явное удовольствие, рассказывая за глаза гадости о пишущих собратьях и щедро поливая их грязью.

«Скотина, хам, дурак, подлец», – горько думал Михаил, не замечая, что перебирает выражения, которыми русские литераторы изустно, письменно и всегда однообразно угощают друг друга со времен эпической свары Сумарокова с Тредиаковским[27]. Он презирал Тихменёва, но также и себя самого за то, что зависел от него, за то, что был малоизвестен и не мог являться для Гончарова таким же интересным собеседником, как ядовитый, но всезнающий редактор.

– Писатель? – спросил на вокзале Гончаров, скользнув по Михаилу проницательным взглядом.

И даже в этом простом вопросе Авилову мерещился сейчас подвох, даже здесь он видел повод для обиды. Ну да, писатель, но куда ему до своих маститых собратьев! Все, на что он годится, – накропать повестушку, которую, может быть, из жалости возьмут в июльский номер…

Он внезапно почувствовал себя нищим, стоящим на обочине литературы, в то время как вокруг степенно прохаживались камер-юнкеры Жемчужниковы, действительные статские советники Гончаровы и просто богатые помещики Тургеневы.

«А может быть, у меня вовсе нет таланта… Но лучше об этом не думать, иначе я сойду с ума. Почему же я с шести лет если и мечтал о чем-то, то лишь о том, чтобы сделаться писателем?»