Судебная петля. Секретная история политических процессов на Западе - Черняк Ефим Борисович - Страница 94

В последнее время западными исследователями предпринимались попытки представить суды над ведьмами как стремление общества определить свои нравственные основы и характер, как результат отношения к политической власти в эпоху Возрождения, как осуществление важных социальных функций и т. п.[366] Высказывалось мнение, будто преследования были выражением желания правящих классов подавить протест народной массы, принимавший форму религиозного мессианства, представить церковь и государство действенными защитниками общества от вражеской рати. Показательно, что подавляющее большинство жертв гонений принадлежало к социальным низам. Как писал одни американский автор, важно выяснить не почему общественные верхи были «одержимы уничтожением ведовства, а скорее почему они были одержимы созданием ведовства»[367]. К этому справедливому замечанию следует все же прибавить, что нередко картина оказывалась более сложной, что орудием гонений пользовались не только реакционные, но и передовые для той эпохи круги общества[368].

Ведовские процессы можно отнести и к проявлениям социальной истерии (так предлагает, в частности, X. Тревор-Ропер)[369], но лишь при условии более или менее четкого определения содержания столь расплывчатого понятия. Ведь неопределенность его позволяет, например, консервативным авторам тенденциозно характеризовать действия масс в периоды революционных кризисов, ставить знак равенства между «истерией» и любыми проявлениями классовой борьбы, народного насилия над эксплуататорами. Ложное изображение консервативными учеными народных движений в виде массовой истерии берет начало как раз в действительной истерии, но реакционной, нагнетаемой правящими классами для достижения корыстных целей. Если же освободить понятие «социальная истерия» от такого истолкования, то оно окажется применимым только к некоторым действиям определенных общественных групп, явно нерациональным с точки зрения их классовых интересов. Порождением такой истерии окажутся все формы политического террора, направленного против заведомо не представляющего никакой опасности или мнимого противника, которым могли быть «ведьмы» в XVI–XVII вв., явно бессильные религиозные или национальные меньшинства, остатки побежденных и полностью сошедших с исторической сцены социальных прослоек, носители каких-то определенных идеологических воззрений, ни прямо, ни даже косвенно не угрожающих основам существующего порядка, и т. д.

Однако, признавая неразумными открыто прокламированные цели такого гонения, можно ли считать, что у его вдохновителей вообще не имелось рациональных мотивов для «охоты на ведьм»? Безумие имело свою систему, вполне разумное, хотя, конечно, далеко не всеми гонителями осознаваемое основание. Террор, развязываемый во время истерии, бывал направлен не только и даже не столько против группы, являющейся его объектом, сколько против основной массы населения, становился средством удержания ее в подчинении — путем соучастия в гонениях, а также усиления в такой обстановке идеологического воздействия со стороны правящих классов. Условия, когда даже активный участник гонений мог завтра оказаться их жертвой, когда критерии «вины» становились крайне зыбкими, должны были обеспечивать в кризисные периоды слепое повиновение, которое в «обычные», спокойные времена гарантировалось привычкой к подчинению авторитету верховной власти, силой государственного аппарата. «Охота на ведьм», поскольку приспешником сатаны мог быть объявлен любой и каждый, кто угодно, вплоть до непокорных судей, в этом смысле вполне отвечала интересам правящих кругов в XVI и XVII столетиях.

Идеология феодального мира, социально-психологический климат эпохи стимулировали возникновение и других форм массовой истерии (например, паники, связанной с ожиданием конца света в разных районах Германии в 1524, 1533, 1584 гг.; влиянию первой из них поддался и сам император Карл V). Несомненно, что те же причины способствовали обострению конфликта между наукой и религией, приведшего к судам над учеными. Достаточно напомнить наиболее известные из них — процессы Джордано Бруно и Галилео Галилея. Инквизиторы обвиняли Галилея в том, что он выдает гипотезу Коперника, полезную для астрономических расчетов, за объективную истину[370]. Объективной истиной для судей были ведовские козни и бесовский шабаш. Поэтому так расходится с истиной католический историк П. Даниэль-Роп, когда он мягко журит инквизиторов лишь за неумение объяснить, «каким образом теология может быть приведена в согласие с наукой»[371]. В ноябре 1979 г. папа Иоанн Павел II, объявив ошибочным приговор инквизиции по делу Галилея, выразил надежду, что это будет способствовать «плодотворному согласию между наукой и верой…»[372].

Однако и в разгар истерии она наталкивалась на прирожденный здравый смысл народа. Ярким примером этого служит уникальная история с «аудватерскими весами». Для установления виновности обвиняемого в сношении с нечистой силой проводилось взвешивание (считалось, что ведьмы и колдуны весят меньше). Правда, эта форма испытания не была официально признана правосудием, но все же в ряде мест считалась очень точным способом определения вины, конечно если правильность весов не вызывала сомнения. Безусловно верными могли быть лишь городские весы. Право приобрести их в средние века нередко было первым шагом в юридическом оформлении и признании нового города.

Особо точными считались весы нидерландского селения Аудватера (неподалеку от Утрехта). Он получил права города еще в 1265 г., так что его весы могли претендовать на очень длительную службу. Согласно легенде, император Карл V, во владения которого входили Нидерланды, присутствовал в небольшом городке Полсбруке на суде над молодой ведьмой. Ее взвесили, и подкупленный весовщик объявил, что она весит всего несколько фунтов. Пораженный красотой обвиняемой, Карл приказал произвести повторное взвешивание в близ расположенном Аудватере, которое, естественно, доказало, что подсудимая имела нормальный вес. Во время нидерландской революции, в 1575 г., город был захвачен испанскими войсками и сожжен дотла. В XVIÌ в. Аудватер отстроился, восстановили и дом, где находились городские весы. С тех пор особенно широко распространилась слава этих весов и в Нидерландах, и в соседних германских княжествах, как в протестантских, так и в католических. По сложившемуся убеждению, еще Карл V в 1555 г. даровал жителям Аудватера особую привилегию — их городские весы были приняты за образец для всей Германской империи. Легенда, записанная в середине XVII в. одним голландским священником, жившим в Аудватере, уверяет, будто император наделил город этой привилегией потому, что в нем ни разу не происходило ведовских процессов. Легенда очень малоправдоподобна и не находит никаких подтверждений в государственных архивах. Однако уверенность, что на весах в Аудватере можно точно определить, виновны ли люди, подозреваемые в ведовстве, получила самое широкое распространение.

…В Аудватер стекались люди из разных мест, а особенно из Германии, где процессы продолжались с прежним размахом. Прибывали не только протестанты, но и католики, которые знали о мнимой императорской привилегии. Все просили одного — взвешивания на спасительных весах. Перед столь важной экспертизой людей подвергали тщательному обыску (женщин — повивальная бабка, мужчин — цирюльник). Цель осмотра — удостоверить, что испытуемые не спрятали на теле каких-либо тяжелых предметов. Само взвешивание происходило в присутствии двух присяжных, весовщика, секретаря городского управления, который вел протокол, и зрителей. Очевидцы передают, что многие испытуемые входили на весы с серыми от волнения лицами, кое-кто в последний момент из страха исчезал, чтобы появиться снова через какой-то срок (вернуться на родину без сертификата во многих случаях оказывалось небезопасным делом). После взвешивания присяжные устанавливали — без всяких дополнительных расчетов, — что испытуемый весит столько, сколько и должен весить с виду. И наконец, в актовом зале ратуши бургомистр и ратманы заслушивали отчет присяжных, а секретарь выдавал специальную грамоту.