Судебная петля. Секретная история политических процессов на Западе - Черняк Ефим Борисович - Страница 147

Эффективной борьбе с реальной вражеской — иностранной и роялистской — агентурой чем дальше, тем больше препятствовало ставшее «нормой» отождествление с нею всех потенциальных или даже мнимых противников революционного правительства. Вопрос заключался уже не в том, были ли связаны те или иные деятели распавшегося весной монтаньярского блока с иностранными разведками или роялистским подпольем. Им безотносительно к фактическому положению дел, когда они становились обвиняемыми, приписывались эти связи.

Борьба против «иностранного заговора» на деле почти не затрагивала подлинные разведывательные организации. Вдобавок, если ранее репрессии обрушивались на представителей бывших привилегированных сословий — дворянства и духовенства, на верхи буржуазии, тесно связанной со старым режимом, то в 1794 г. большинство отправленных на гильотину составляли выходцы из третьего сословия. Подлинные заговорщики могли случайно угодить в тот широкий невод, которым политическая полиция захватывала тысячи мнимых агентов «Питта и Кобурга».

Примерно с конца апреля власти перестали скрывать, что они считают главой заговора барона Батца, хотя по-прежнему утаивали данные, уличавшие в связях с ним некоторых из казненных руководителей эбертистов и дантонистов.

Нужно отметить бросающиеся в глаза особенности «заговора Батца». Не только большинство лиц, о которых было известно, что они связаны с ним или которым приписывались такие связи, погибли на эшафоте. Исключение представляли, пожалуй, лишь некоторые влиятельные депутаты Конвента вроде Лавиконтери, Бентабола, Симона из Страсбурга, Луи с Нижнего Рейна, преследование которых только по этой причине — контакт с Батцем — могло показаться нецелесообразным. К тому же мы не знаем, насколько серьезными были эти контакты.

С другой стороны, на гильотину были отправлены все лица, доносившие на Батца, вроде Шабо, причем основное содержание данных ими показаний было по каким-то мотивам скрыто от Конвента. Добавим, чем дальше, тем больше интерес к поимке Батца стали проявлять члены комитетов, все более вовлекавшиеся в заговор против Робеспьера.

22 апреля (3 флореаля) 1794 г. Комитет общественной безопасности, действуя по прямому указанию Комитета общественного спасения, обратился с письмом к общественному обвинителю Революционного трибунала Фукье-Тенвилю, содержащим категорический приказ: «Комитет предписывает тебе удвоить усилия, чтобы обнаружить подлинного Батца. Мы желаем любой ценой поимки этого злодея». В письме перечислялись попытки Батца с помощью Мишониса и Кортея похитить королевскую семью из Тампля, отмечалось, что Батц состоит в переписке в Питтом, с вандейцами и другими мятежниками, с эмигрантами и что его «махинации имеют целью добиться уничтожения Национального представительства (Конвента. — Е. Ч.), объекта его постоянной ярости». При допросах подсудимых им следовало обещать освобождение и деньги за сведения, которые привели бы к поимке Батца, и отмечать, что не будет пощады тому, кто знает, но не сообщит, где скрывается этот находящийся вне закона заговорщик[591]. Под этим приказом стоят подписи Вулана, Жаго, Эли Лакоста, Амара, Лавиконтери. Вадье и Жаго в это время еще нельзя отнести к разряду противников Робеспьера, хотя и они тоже через месяц-полтора присоединились к числу его врагов. «Ты уполномочиваешься, — говорилось далее в приказе Фукье-Тенвилю, — предложить помилование Дево, если он укажет, где укрывается Батц». Результаты допроса Фукье-Тенвиль должен был в тот же вечер лично сообщить членам Комитета.

Между тем ощущалось, что какая-то скрытая сила все время вмешивалась в действия властей и путала их планы. (Вечером того же дня, 22 апреля, секретарь Комитета Сенар поспешил предупредить Батца о грозящей ему опасности[592].) В упомянутом письме отмечалось, что одновременно общественному обвинителю направляются бумаги, которые ознакомят его с делом Батца. Приказ-письмо сохранилось, а приложенные к нему материалы исчезли из архивов.

Еще ранее предписание Комитета общественной безопасности о розыске Батца было дано чиновнику Комитета Ж. Доссонвилю. Жан Батист Доссонвиль (или д’Оссонвиль, как иногда пишут его фамилию) прожил долгую жизнь, так сказать, «профессионального» авантюриста, в которой его полицейская карьера при различных политических режимах является лишь одной из составных частей весьма пестрого и красочного целого[593]. До революции Доссонвиль был слугой, после 1789 г. стал содержателем кафе. В 1791 г. он был избран мировым судьей и помогал полиции в поимке изготовителей фальшивых ассигнаций. Одновременно он состоял сотрудником своего рода секретной роялистской контрполиции, созданной адвокатом Л. Д. Колено д’Агремоном для борьбы с противниками восстановления абсолютизма, чем официальная полиция заниматься не могла. В 1792 г. по поручению Людовика XVI Доссонвиль ездил с каким-то секретным заданием в Англию. 10 августа 1792 г. он оказался в числе защитников королевской резиденции Тюильри, когда ее штурмовал восставший народ. За свои контрреволюционные грехи Доссонвиль попал в тюрьму, был предан суду, но ухитрился добиться оправдательного приговора. Очутившись на свободе, Доссонвиль снова поступил на службу, на этот раз в полицию, подчинявшуюся Комитету общественной безопасности. Ему поручали дела, находившиеся на грани между уголовными и политическими преступлениями, прежде всего опять борьбу с фальшивомонетчиками.

Однако он не позволил себе ограничиться столь узкими рамками и занялся финансовыми махинациями вкупе с шантажом. Именно он явился к содержащемуся тогда в тюрьме Ля Форс Эспаньяку и повел переговоры об освобождении бывшего аббата за огромную взятку в 9 млн ливров с уплатой через банк Перрего. Неясно, пришли ли «высокие договаривающиеся стороны» к полюбовному соглашению, но все же Эспаньяка перевели, как мы помним, в частную лечебницу, размещавшуюся на улице Сен-Мар в доме № 22 на окраине Парижа. Пациенты этой больницы и их партнеры обделывали крупные дела, ворочали миллионными суммами. Главным заправилой выступал при этом бывший партнер Эспаньяка, уже упоминавшийся швейцарский банкир Жан Батист Роме[594].

Махинации Доссонвиля показались подозрительными Комитету общественной безопасности, и 6 сентября 1793 г. он опять угодил в тюрьму Сеи-Пелажи, в которой пребывал четыре месяца, до 6 января 1794 г. Счастливый поворот в его судьбе, как это не покажется странным, был явно связан с изменением состава Комитета общественной безопасности— 14 сентября 1793 г. из него были выведены депутаты дантонистской ориентации, будущие герои «дела Ост-Индской компании». Казалось бы, такое очищение Комитета от дантонистов и включение в него сторонников политики террора должно было ухудшить дела Доссонвиля. Оказалось же как раз наоборот. Аферист сумел полностью оправдаться, видимо используя недоверие новых руководителей Комитета к своим предшественникам.

Отметим, между прочим, что, скромно не упоминая о взяточничестве и других подобных своих деяниях, Доссонвиль собственное политическое хамелеонство даже возводил прямо-таки в ранг цивической доблести. Согласно его умозаключению, полицейский обязан верно служить сменяющим друг друга режимам. «Я никогда, — писал Доссонвиль, — не придерживался мнений, отличных от тех, которые соответствуют установленным общественным порядкам и властям, созданным, чтобы их охранять». В другом случае он высказался еще более четко: «Профессия полицейского требует всего, что нужно хорошему комедианту. Она является действительно ролью, приходится последовательно надевать все маски и вместе с тем оставаться самим собой, т. е. честным человеком»[595]. Как легко догадаться, последняя часть фразы, со слов «т. е.», здесь была добавлена в качестве еще одной из масок, неотъемлемых, по мнению Доссонвиля, профессиональных принадлежностей полицейской службы.