Судебная петля. Секретная история политических процессов на Западе - Черняк Ефим Борисович - Страница 120

Большая часть лиц, которых назвал Шабо еще 14 ноября в разговоре с Робеспьером, явно предупрежденная, успела скрыться. В их числе помимо Батца, Бенуа, Проли, Симона были банкиры Дюрей и У. Бойд, уже за несколько дней до этого бежавший в Англию. Когда чиновники муниципальной полиции Шарбонье и Озан, подкупленный Батцем, утром явились в дом к Шабо, совсем не ждавшему таких посетителей, он выразил протест против того, что ему помешали разоблачить заговор. Озан согласился лишь принять письменное заявление Шабо на этот счет. Арестованный был немедля доставлен в тюрьму Люксембург и помещен в одиночную камеру.

Как уже отмечалось, Шабо передал в Комитет общественной безопасности полученную им взятку в 100 тыс. ливров полицейскому чиновнику Озану. Сорокалетний Огюстен-Франсуа Озан, отец восьми детей, до 1789 г. был судебным исполнителем. Он выдвинулся в годы Революции сначала как капитан национальной гвардии секции Ломбард, а потом в качестве рьяного полицейского офицера. По его собственным показаниям, следствием его рвения был арест 300 человек, из которых 27 угодили на гильотину. Образцовым полицейским считался и его коллега Луи-Франсуа Лежен. Оба они не имели других источников существования, кроме очень скудного жалованья. Вероятно, денежные соображения были решающими при оказании этими полицейскими чинами различных услуг, никак не соответствующих интересам службы. Озан, получив в ночь с 16 на 17 ноября приказ об аресте Шабо и Жюльена из Тулузы, поспешил к бывшему аббату Эспаньяку — крупному дельцу, который был тесно связан с Жюльеном из Тулузы и не раз пытался спасти этого нечистоплотного спекулянта и биржевика от наказания (факт этот выплыл позднее, во время суда над Эспаньяком).

Когда полицейский отряд во главе с Лежеиом явился к депутату Конвента Базиру, тот, еще более пораженный, чем Шабо, спросил: «Не подверглись ли аресту граждане Шабо, Лоне (Делоне. — Е. Ч.) из Аижера, Жюльен из Тулузы, а также Эбер, помощник прокурора Коммуны?» Лежен ответил, что у него имеется лишь приказ об аресте Базира. Позднее на день был арестован и препровожден в ту же тюрьму Люксембург Делоне из Анжера.

Полицейские явились и в дом Жюльена из Тулузы. Однако тот, по словам его жены, находился в отъезде, в деревушке Куртален, неподалеку от столицы. В ночь с 17 на 18 ноября Озану и его коллеге Лежену было поручено отправиться в Куртален, на бумажную мануфактуру, чтобы арестовать находившегося там Жюльена. Но в ту же ночь Озан совершил поступок, который явно не входил в его служебное положение и скорее свидетельствовал о желании его нарушить. Выше говорилось о том, что Озан, получив приказ об аресте Шабо и Жюльена из Тулузы, поспешил к аббату Эспаньяку. До революции аббат вместе с Клавьером, впоследствии жирондистским министром, являлись финансовыми агентами королевского министра Калонна, тогда как агентами его соперника Бретейля были Мирабо и Батц. Эспаньяк был поставщиком армии Дюмурье, который защищал его от критики, в дальнейшем его поддерживал друг Дантона генерал Вестерман. Друг Шабо и Жюльеиа из Тулузы Эспаньяк нажил миллионы на финансовых спекуляциях. С лета 1793 г. он находился под домашним арестом, впрочем не очень стеснявшим его свободу. О содержании ночного разговора Озана и Эспаньяка можно лишь догадываться. Впоследствии на суде Эспаньяк уверял, что о бегстве Жюльена они с Озаном якобы не говорили.

Прибыв в Куртален, Озан и Лежен рано утром 18 ноября направились к зданию, где должны были находиться Жюльен и еще один депутат Конвента — Тибо (оба имели поручение выяснить, как ведется работа на бумажной мануфактуре). Жюльена застали еще в постели. Он внешне спокойно подчинился приказу и только попросил Лежена дать ему копию распоряжения. Пока полицейский составлял бумагу — дело уже происходило в присутствии Тибо, — арестованный попросил на минуту отлучиться из комнаты. Получив разрешение, он вышел… и не вернулся. Тщетно прождавшие его несколько минут Озан, Лежен и Тибо неожиданно узнали от слуги, что он видел Жюльена, удалявшегося от дома. Все трое бросились преследовать беглеца, но тщетно. Местные власти вскоре активно включились в поиски, но тоже без успеха (Жюльен сумел укрыться в Париже и вышел из подполья после контрреволюционного переворота 9 термидора). Так излагали это происшествие Лежен и Озан. Их показания, вероятно, точны в описании того, что происходило в присутствии Тибо, но не исключали возможность предварительного сговора Лежена и Озана с Жюльеном.

Это не укрылось от внимания властей в Париже, и 20 ноября 1793 г. оба полицейских были заключены в Люксембургскую тюрьму по обвинению в том, что способствовали бегству Жюльена. 7 января 1794 г. дело рассматривал Революционный трибунал, который признал их невиновными в сознательном потворстве бегству Жюльена, но за недобросовестное исполнение служебного долга они были приговорены к двум годам тюрьмы каждый. Относительно мягкое решение трибунала, вероятно, было вызвано нежеланием компрометировать Тибо, роль которого могла быть не столь невинной, как он ее изображал, а также тем, что подсудимые точно выполнили приказ об аресте Шабо и Базира. И главное, в это время еще не было известно о ночном свидании Озана с Эспаньяком.

Круг лиц, которые в биографиях Батца фигурируют в качестве его агентов или сообщников, определялся историками на основании — помимо мемуаров самого барона — прежде всего показаний Фабра и Шабо, нашедших потом отражение в официальных материалах, докладов двух членов Комитета общественной безопасности — Амара и Лакоста, а также обвинительных заключений на процессах эбертистов, дантонистов, «красных рубашек» и т. п. Возникает вопрос: чему же можно было верить в показаниях Фабра и Шабо, если эти показания нельзя проверить путем сравнения с данными других источников? Ведь как Фабр, которого Сен-Жюст называл «современным кардиналом Рецем» (по имени известного демагога и интригана времени Фронды), так и Шабо могли лгать, когда правда была им невыгодна, исходя из политических или личных мотивов.

Впрочем, в отношении Шабо этот критерий также не всегда годится, так как во время своей добровольной явки в Комитет общественной безопасности он находился в состоянии крайней паники. Надеясь спасти свою голову, он, возможно, умалчивал лишь о том, что грозило ему смертельной опасностью, в том числе и о его роли в «деле Ост-Индской компании», во всем остальном стараясь придерживаться фактов, не ставя под сомнение «чистосердечность» признаний. Более того, он не скрывал (в этом мы убедимся ниже) даже фактов, которые, казалось бы, ему было бы выгоднее утаить. Историк А. Летапи подчеркивает, что Батц и его сообщники, узнав о разоблачениях Шабо, успели скрыться до того, как 17 ноября была сделана попытка их ареста. Но тогда, если следовать этой логике, о доносе Шабо должен был быть поставлен в известность и Эбер. Заговорщики вряд ли могли заранее узнать, что в приказе комитета об арестах, который был издан в ночь с 16 на 17 ноября и начал осуществляться на рассвете 17 ноября, отсутствовала фамилия Эбера, ведь в разоблачениях она фигурировала: между тем Эбер явно не принял в эти дни никаких мер против ареста.

В своем заявлении от 26 брюмера (16 ноября) Шабо характеризовал закон о максимуме как контрреволюционный маневр с целью остановить подвоз продовольствия и, доведя народ до полного отчаяния, вызвать контрреволюцию. Он уверял, что эбертисты, навязавшие Конвенту этот закон, были агентами Питта. «Заговорщики (т. е. Делоне, Жюльен из Тулузы и Батц. — Е. Ч.), — писал Шабо, — заявили мне, что закон о максимуме был форсирован для того, чтобы вызвать гражданскую войну. Этот злосчастный результат мог быть вызван уже одной таксой на заработную плату»[476]. Не имея возможности точно определить, верно ли это обвинение, зададимся хотя бы вопросом: правдоподобно ли оно? Ответ может быть только положительным. Несомненно, что закон о максимуме на продовольствие, встреченный с таким одобрением санкюлотами, ожидавшими от него улучшения своей участи (хотя они в лучшем случае лишь смирились с максимумом на заработную плату), противоречил интересам буржуазии: она была готова терпеть только потому, что это было совершенно необходимо в чрезвычайных условиях военного времени. Недаром этот закон постоянно нарушался[477] (он строго выполнялся лишь в отношении заработной платы) и вскоре после 9 термидора был отменен сначала фактически, а зимой 1794/95 г. и юридически.