Тёмная потерна (СИ) - "Луми Йоханнес" - Страница 88

— Маш, держись, сейчас потрясёт, — сообщил я, ускоряя тарантас.

— Я… уж… поняла, — отозвалась моя женщина, подскакивая сзади на сидении.

Но как бы быстро мы не ехали, спустя где-то полчаса нас обогнал мотоцикл. Водитель на нём был один, без пассажира, байк был без коляски, и гнал резво, видимо сильно спешил. Куда? А не про нас ли доложить? Или это паранойя? Могли они так быстро подсуетиться? Да всё могло быть. Так, вон впереди отворотка на Вострино, там встанем, надо бензина долить, заодно и подумать.

Маша кое-что нарыла, кроме обычного барахла и патронов в мешках оказались кое-какие наличные. В совокупности денег у нас набралось ещё порядка двух тысяч, а всего 4652 рубля и некоторое количество копеек.

— А что у тебя в свёртке? — наконец спросил я.

— Ой, это я платье новое у Маринки заказала, — ответила Маша, и вдруг заплакала.

— Ну прости меня, солнце! — я прижал её к себе, слегка досадуя, что из-за роста не могу погладить по голове. — Прости, так вышло, любовь моя!

— Да я знаю, — она совсем по-детски шмыгнула носом. — Как думаешь, мы выберемся?

— Обязательно! — со всей уверенностью ответил я.

Спустя несколько минут мы снова тронулись в путь, дорога пошла немного в горку, и на самом верху я разглядел стоящий грузовик. Возле него ошивался какой-то мужичок, вероятно водитель что-то делал с колесом, может болты закручивал. Не знаю, что на меня нашло, предчувствие или я просто решил перестраховаться, но ехать дальше резко расхотелось.

— Что? — спросила супруга деревянным голосом.

— Не знаю, не нравится мне это, — я вытянул указательный палец в сторону грузовика, — поехали-ка мы…

Я уже наполовину развернул машину, и тут Маша очень глубоко вздохнула и начала приподниматься на сидении, словно хотела встать в полный рост. Звук выстрела из винтовки добрался мгновением позднее, и тут же застрекотал пулемёт, что-то застучало по кузову, словно камешки из-под колёс, Машка внезапно осела и завалилась на меня, а что-то липкое и горячее попало мне на висок, и затекло в глаз, мешая смотреть.

Я кричал в голос, умолял её держаться, клялся, что мы выберемся, что всё будет хорошо, что мы справимся. И боялся повернуть голову. «Кюбель» кидало из стороны в сторону, в какой-то момент Маша мотнулась вправо, и теперь я слышал, как её голова безвольно ударяется по стеклу на двери. Я знал, что красное и липкое у меня на голове, это кровь, и это не моя кровь. Машка ранена, возможно тяжело, но я не могу остановиться, потому что тогда нас изрешетят пулями и я не смогу ей помочь. Я обогнал две, поднимающие клубы пыли, полуторки, везущие какие-то мешки и нескольких колхозников. Ушёл направо, здесь была дорога к старому карьеру, туда горожане иногда ездили на рыбалку или даже купаться, поскольку вода там быстрее прогревалась, чем в реке.

Маша! Так же не может быть! Я же обещал ей! Обещал! Ну почему всё именно так, а? Почему она?! Одна пуля попала ей в грудь, под углом пройдя через стекло дверцы, вторая угодила в голову. Я не верил, не хотел, не мог, но я видел это — Машу убили. Треск мотоцикла достиг моих ушей, я рванулся из машины, вскинул автомат, посылая пулю за пулей в того самого мотоциклиста, что обогнал нас, на второй же очереди он завалился на бок, тяжёлая машина что-то оторвала от его одежды, и остановилась в пыли, в полуметре от тела. Сам он вдруг принял сидячее положение, словно марионетка, которую потянули за ниточки, но марионетка была дохлой, потому что мои пули дырявили его без всякого эффекта. Сменил магазин, выбежал на дорогу и увидел метрах в трёхстах прыгающий на ухабах грузовик. Явно по мою душу. Теперь успею только схватить из машины мешок, и ещё один автомат. Последний взгляд на самого дорогого мне человека и бежать. Бежать, скрываться, выжить. И мстить. Больше мне не осталось ничего!

ГЛАВА 19

Прошёл месяц с момента гибели Маши. Именно это событие и никакое другое навсегда изменило мою жизнь. Всё, что было раньше, провал сюда, переделки, в которых я побывал, наша с ней встреча, то счастье, что она мне подарила, даже моё невероятное спасение в ситуации с Мироновым, всё это было ДО. Поворотная точка, это именно тот момент, когда я осознал, что жизнь навсегда ушла из этого обожаемого мною тела. И мне осталось лишь одно — возмездие. Я не имел права умереть, пока живы они. Потом да, потом плевать, потом смысл исчезнет окончательно, но сейчас нет. Ромодановский, Паламарчук, неизвестные мне пока непосредственные убийцы Марии. Я ДОЛЖЕН отомстить!

Месяц я живу в лесах, я стал призраком, партизаном, Онодой Хироо* [* Онода Хироо, 1922–2014 — младший лейтенант японской императорской армии. Получив в конце войны приказ организовать диверсионный отряд, в течение 30 лет вёл партизанскую войну в джунглях на филиппинском острове Лубанг. В 1974 году сдался властям. Умер в 2014, на девяносто втором году жизни]. «Самоубийство запрещено», такой приказ он получил от своего командира. Имелось ввиду сеппуку, ритуальное лишение себя жизни, дабы избежать позора или, как это у них делали старшие командиры, взрезая себе животы накануне сражения — чтобы указать подчинённым Путь. Ему же было приказано организовать диверсионную войну, и он воевал тридцать лет! Я, пока, скитаюсь здесь всего тридцать дней, и я, пока, не убил ни одного человека, но у меня есть План. И первым пунктом в нём значится — стать невидимкой. Про меня не забудут, о нет, я на это и не рассчитываю. Но они должны находиться в неведении относительно моего местоположения. Меня нет. Всё. Умер. Исчез. Растерзан Тварями. Утонул в болоте. Выбирайте любое из списка.

Я перестал ощущать вкус пищи, для меня теперь это просто еда. Я знаю, что должен есть, и есть довольно много, потому что я постоянно двигаюсь. Часть энергии уходит как раз на добывание пищи, но тут у меня есть поблажка — сейчас тепло, и мне ненужно много топлива для обогрева, а в окрестных водоёмах очень много рыбы. Охочусь я только с помощью силков, редко кто попадается, но, всё же, иногда удаётся добыть зайца или рябчика.

Я научился прятаться от Тварей, выбирая погреба в заброшенных деревнях, да, там сыро и часто бывает холодно, но у них не хватает ума выломать крышку. В некоторых я находил Чёрную Траву, и всё равно ночевал там, хотя, скорее, это было полубодрствование. Я знал, что они ходят наверху, чувствовал их своим «барометром настроения», но отбиваться пришлось лишь дважды, благо оружие у меня было. Иногда мои рейды в заброшенные поселения давали удивительные результаты.

Глаз, в данном случае буквально глаз, наловчился подмечать малейшие нюансы, любое отклонение от нормы, и я натыкался на настоящие тайники. Некоторым явно было несколько лет, и спрятанные там консервы заржавели, а грубую ткань «сидора» изгрызли мыши. Другие были свежими, и я стал, например, обладателем немецкой снайперской винтовки с двумя сотнями патронов. В одном погребе был целый склад автомобильных запчастей, таких как свечи зажигания, аккумуляторы, патрубки и прочие расходники. Чей-то источник дохода, и я на него не претендую. А ещё порадовал тайничок с гранатами — восемь РГ-42, зелёных, похожих на консервные банки, собственно это и есть банка, их даже на консервных заводах делали. Эти кто-то заботливо обмазал толстым слоем солидола, а в отдельную бумажку завернул восемь запалов УЗГМ. Спасибо тебе, добрый человек.

Второй день я хожу кругами возле посёлка Паршиково. У Ромодановского тут дача, «заимка», как называли мы этот объект. Небольшой хутор в пятнадцати километрах от Вышинского, рядом такие же «заимки», принадлежащие хорошо поднявшимся коммерсантам. Ну как рядом? До ближайшего комплекса строений, а это, как по типовому проекту, один-два дома, баня, домик для охраны, хозпостройки, высокий забор, увитый неизменной колючкой, метров двести, и всё лесом. То ли мода тут такая, то ли действительно эти люди нуждались в том, чтобы побыть наедине со своими мыслями, на лоне природы, так сказать. Не знаю, да и плевать мне на них, зато я знаю, что Ромодановский тут бывает, и что Паламарчук тоже строит себе «заимку», только в другом месте, попроще. Туда я тоже наведаюсь, просто этот мудак с плохими зубами первый в моём списке, с него и начнём.