Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Поэты 1790–1810-х годов

Воейков Александр Федорович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Поэты 1790–1810-х годов - Воейков Александр Федорович - Страница 133

133

Изменить размер шрифта:

НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

301. ГАЛЛОРУССИЯ

Сатира

Глядите в присный мрак, богатыри могучи,

Рукой невежливой посекши вражьи тучи!

О имена, ушам столь жесткие в сей век:

Добрыня[333], Миша…[334] О, почто я их нарек!

Как Ксерка, Магнуса бежать заставя в лодке,

Что были вы? — копье в руках, «ура» лишь в глотке….

Павзании ли вы? — Нет. — Что же? — Русаки…

Ой, черная родня, могучи старики!

Не Сюллии ведь вы, не Конде, не Тюренни,

Звон коих тешит нас все праздники осенни!

О ком орангутанг, приезжий попугай

Твердит: «Вот полубог, вот Франция, вот рай!

Одно отечество неслыханных героев

С Варфоломеевских до подмосковных боев».

И вы, о Александр, Димитрий и Мстислав,

Для гордовыйных лиц чертившие устав!

Вы все не Людвиги, не Карлы, не Франциски.

Пред сими имена славян ко смерти близки.

Не удостоитесь вы в розовый сафьян,

Прижаты к сердцу быть, лечь с Софьей на диван,

Милон, слезу отря, не скажет в кабинете:

«Почто, великие, вас нет еще на свете?»

Кисельник ли в глаза им бросится псковской [335]

Иль мальчик (быв Коклес второй у нас) с уздой[336],

Умам то русских дам покажется противно:

Кисель, узда, русак — то слишком некартинно;

Тут гугенотов нет, Париж не осажден

И на британцев полк Жан д’Арки не веден.

Представить ли и вас, о бедны черноризцы!

Иоахим, Нестор и Сильвестр-бытописцы!

Со смеха уморит всех русских дам ваш взор:

Зачем не воспитал Людовиков ваш двор

И не Левеки вы, Детуши и Вольтеры!..

Что описали вы? Славянские примеры?

Но не французские, — Карлин и Даниил!

Великий Карл для нас, а не Владимир мил.

Осмелимся ли мы поставить Ермогена,

Великого душой средь глада, уз и плена?

Подымут хохот все: «А Флешье, Масильон,

А Боссюет», — хоть им соперник всем Платон.

Патриотизм у нас не слишком же гордится:

Пожарский более или Коли́ньи чтится,

О том сомнительно у русского спросить, —

Коли́ньи для ушей бессмертней должен быть.

Ермак наш чучел ряд в своем поставил флоте,

Кучума содержал и в страхе, и в заботе…[337]

Военна хитрость та, Ермак, Сибирь, Кучум,

Ушам несносный сей, неумолимый шум

Гармониру́ет ли в сей век, столь просвещенный?

То ль дело Ронцеваль, Роланд там пораженный.

А Долгоруков наш, князь Холмский, образец,

Два Шереметьевы и низовской купец

Со всем отечества к ним вековым спасибом

Пред теми, волоса от коих станут дыбом,

Что в революцию коверкали Париж,—

Что значат? Вот и всем почти уж сделан крыж.

О славных женщинах уж поминать не стану.

Против Голицыной[338] поставить Монтеспану —

О вкусе ж спорить как, коль много голосов?

Немного с Мирабо поспорит Богослов,

И из учтивости наш русский всё уступит,

Нет нужды, тайное презренье хоть и купит.

Не ошибаюсь ли? Но, кажется, пора:

Але к чертям послать кричащему: «Ура!»

Ведь некуда девать: у нас француз в комоде,

Француз на сцене весь сто тысяч в переводе[339],

И в кабинете нас они клялись душить;

Британцев с немцами не время ль приютить?

Да то беда: Радклиф с своей архитектурой

Наш разум сделает опять карикатурой.

Кларисса, Грандиссон, Памела — стерты страх,

И с непривычки к ним почтем мы их за прах.

«Монаха» в руки взяв, прелестная девица

На рычардсонов ум накинется как львица,

А немцы парижан, к несчастью, слишком чтут[340],

И мы в учениках опять — как пить дадут.

До вас теперь дошел, о лицы современны!

Французам давши путь, вы сколь уничиженны.

Трудов ли мало здесь, знакомства ли с собой,

Что потупляете смиренно взор вы свой?

Ужели вправду нет у нас самих Лагарпов?

Иль стыдно автору, что прозвищем он Карпов?

Последнее пора из мыслей истребить:

Езоп был некрасив, а веки стали чтить.

Труды отцов, сынам полезны поощренья,

Любовь к достоинствам боляр, их одобренья

То сделают, что наш ученый муравей

Из страшных зданиев составит свой лицей

И полок тысяч сто таких же начудесит,

Что лет чрез тысячу читать, так перевесит.

Одна история — парижский отзыв то

Об их истории, а наша вся дней в сто

И с дополненьями к деяниям Петровым,

С стряпнею Емина и «Храмом славы» Львовым,

С «Ядрами», «Зеркалом» Хилкова, Мальгина

И с будущей… когда-нибудь Карамзина.

Зато похвалимся, что мы и без поклона

Давно уж счет ведем с эпохи Клодиона,

А забиваться в пыль не любим лишний раз,

Чтоб слишком варвар сей знакомым был для нас.

Вдруг галло-русского усматриваю мужа:

«Что мы пред Францией? — пред океаном лужа,—

Он вопиет в слезах. — Куда ни обернись —

Везде у ней свой верх, везде у нас свой низ.

Фонвизин и Болтин, Елагин, Емин, Шлецер

Своим лишь языком писали не на ветер,

А то подрядчиков всех прочих длинный ряд,

И чтенье мило их — лишь в праздничный парад.

При всех их красотах, их тысячи на свете,

Где ум, чтобы стоял в столетней лишь газете?

Теперь за класс второй примусь отличных я:

Мне Вассианщина, змей, змеич и змея

Не нравятся отнюдь, затем, что рабством дышат».