Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Поэты 1790–1810-х годов

Воейков Александр Федорович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Поэты 1790–1810-х годов - Воейков Александр Федорович - Страница 123

123

Изменить размер шрифта:

ГЛАВА 4

Зима настала; снег пушистый

Покрыл и холмы, и луга;

И пышной Волги берега

Освещены луной сребристой.

Летит на тройке удалой

К нам гость доселе небывалый,

Князь Пустельгин, плясун лихой,

Охотник псовый, добрый малый,

Хотя немного и болтлив.

Гусаром будучи, военной

Он как-то службы невзлюбив,

В Московский перешел архив.

Богатый дядя и почтенный

Каким-то случаем ему

Чин камер-юнкера доставил;

В прибавок старичок к тому,

Скончавшись, молодцу оставил,

Так сказать, pour la bonne bouche[287],

В Саратове пять тысяч душ.

У предводителя на бале

С Наташей князь вальсировал

И даже ей на опахале

Экспромт какой-то написал,

Чувствительный и кудреватый,

Из антологии им взятый.

Итак, князь Пустельгин у нас:

Счастливый для старушки час!

Она в сердечном восхищеньи.

Федора и весь дом в волненьи:

Чем угостить? Что подавать?

Вот несут кофе с сухарями,

Витушками и кренделями.

«Прошу на гуслях поиграть,—

Наташе матушка сказала,—

Давно я очень не слыхала

Любимой песенки моей:

„Соловей, мой соловей!“»

Наташа милая запела

Приятно, просто, как умела;

Я, бледный, близ нее стоял

И ноты ей перебирал.

«Прелестно, sur mon Dieu[288], прелестно! —

С ужимкой Пустельгин сказал. —

И Булахов, певец чудесный,

Хотя в столице и живет,

Не лучше этого поет».

Потом, ко мне подсев поближе,

«Вы были, слышал я, в Париже, —

Промолвил он, — скажите нам,

Чем боле занимались там?

Каков Тальма в игре Ореста?

Приятна ли Менвьель-Фодор?

Вы всех их знали… Я ж ни с места

И нигде не был до сих пор;

Но я вояж предпринимаю,

И прямо в Рим. От скуки здесь

Скачу я по полям, порскаю

И в карты проигрался весь!»

Мы после вдруг заговорили

О новых книгах, о стихах

И модный романтизм хвалили.

«Хвала германцам! О чертях

Они понятие нам дали! —

Вскричал наш князь. — И доказали,

Что шабаш ведьм и колдунов,

Мяуканье и визг котов,

Крик филинов и змей шипенье —

Прямое сцены украшенье;

И что „Британию“, „Магомет“,

В котором чертовщины нет,

Ни всей прелестной, адской свиты,

Несносны, скучны, позабыты!..»

Что вижу я? Товарищ мой,

Романтик скромный, небольшой,

К вечернему столу явился.

«Насилу я освободился,

Мой друг Храбров, от скучных дел.

Разбойник, атаман Маркел,

Во всем перед судом открылся.

Пятнадцать лет назад тому

Случайно удалось ему

Ограбить барина с женою.

В коляске, позднею порою,

Несчастный ехал из гостей

С подругой доброю своей,

С дитятей, нянею, слугою.

И с грозной шайкою злодей

На них напал. Все пали мертвы.

Но дочь, младенец двух годов, —

Сам бог ей, видно, был покров,—

В живых осталась, и сей жертвы

Всесильный не хотел принять:

Злодеи на нее поднять

Рук кровожадных постыдились,

Хотя, оставив под кустом,

Они с добычей удалились;

И утром, ехавши верхом,

Священник, говорят, почтенный

Нашел ее и, пораженный

Младенца ангельской красой,

Отвез ее в кров мирный свой…»

«И вот она!» — старушка закричала,

Наташа в обморок упала;

Я в трепете ее держал

И в чувство привести старался.

Весь дом на помощь к ней сбежался,

А камер-юнкер ускакал,

Увидев общее смятенье

И хлопоты и огорченье.

<1828–1829>

278. К А. С ПУШКИНУ

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})

Поэт-племянник, справедливо

Я назван классиком тобой!

Всё, что умно, красноречиво,

Всё, что написано с душой,

Мне нравится, меня пленяет.

Твои стихи, поверь, читает

С живым восторгом дядя твой.

Латоны сына ты любимец,

Тебя он вкусом одарил;

Очарователь и счастливец,

Сердца ты наши полонил

Своим талантом превосходным,

Все мысли выражать способным.

«Руслан», «Кавказский пленник» твой,

«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»

Прекрасных полны вдохновений!

Они всегда передо мной,

И не для критики пустой.

Я их твержу для наслажденья.

Тацита нашего творенья

Читает журналист иной,

Чтоб славу очернить хулой.

Зоил достоин сожаленья;

Он позабыл, что не вредна

Граниту бурная волна.

<1829>

279. К В. А. ЖУКОВСКОМУ («Товарищ-друг! Ты помнишь ли, что я…»)

Товарищ-друг! Ты помнишь ли, что я

Еще живу в сем мире?

Что были в старину с тобою мы друзья,

Что я на скромной лире,

Бывало, воспевал талант изящный твой?

Бывало, часто я, беседуя с тобой,

Читал твои баллады и посланья:

Приятные, увы, для сердца вспоминанья!

Теперь мне некому души передавать:

С тобою, В<яземски>м, со всеми я в разлуке;

Мне суждено томиться, горевать

И дни влачить в страданиях и скуке.

Где Б<лудо>в? Где Д<ашко>в? Жизнь долгу посвятив,

Они заботятся, трудятся;

Но и в трудах своих нередко, может статься,

Приходит им на мысль, что друг их старый жив.

Я жив, чтоб вас любить, чтоб помнить всякий час,

Что вас еще имею;

Благодаря судьбу, я в чувствах не хладею.

Молю, чтоб небеса соединили нас.

9 января 1830