Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Поэты 1790–1810-х годов

Воейков Александр Федорович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Поэты 1790–1810-х годов - Воейков Александр Федорович - Страница 121

121

Изменить размер шрифта:

272. К*** («Я грешен. Видно, мне кибитка не Парнас…»)

Cujus autem aures veritati clausae, ut ab amico verum audire nequeant, hujus salus desperanda est.

Cicero [284]

Я грешен. Видно, мне кибитка не Парнас;

Но строг, несправедлив карающий ваш глас,

И бедные стихи, плод шутки и дороги,

По мненью моему, не стоили тревоги.

Просодии в них нет, нет вкуса — виноват!

Но вы передо мной виновнее стократ.

Разбор, поверьте мне, столь едкий — не услуга:

Я слух ваш оскорбил — вы оскорбили друга.

Вы вспомните о том, что первый, может быть,

Осмелился глупцам я правду говорить;

Осмелился сказать хорошими стихами,

Что автор без идей, трудяся над словами,

Останется всегда невеждой и глупцом;

Я злого Гашпара убил одним стихом,

И, гнева не боясь варягов беспокойных,

В восторге я хвалил писателей достойных!

Неблагодарные! О том забыли вы,

И ныне, не щадя седой моей главы,

Вы издеваетесь бесчинно надо мною;

Довольно и без вас я был гоним судьбою!

В дурных стихах большой не вижу я вины;

Приятели беречь приятеля должны.

Я не обидел вас. В душе моей незлобной,

Лишь к пламенной любви и дружеству способной,

Не приходила мысль над другом мне шутить!

С прискорбием скажу: что прибыли любить?

Здесь острое словцо приязни всей дороже,

И дружество почти на ненависть похоже.

Но боже сохрани, чтоб точно думал я,

Что в наши времена не водятся друзья!

Нет, бурных дней моих на пасмурном закате

Я истинно счастлив, имея друга в брате!

Сердцами сходствуем; он точно я другой:

Я горе с ним делю; он — радости со мной.

Благодарю судьбу! Чего желать мне боле?

Проказничать, шутить, смеяться в вашей воле.

Вы все любезны мне, хоть я на вас сердит;

Нам быть в согласии сам Аполлон велит.

Прямая наша цель есть польза, просвещенье,

Богатство языка и вкуса очищенье;

Но должно ли шутя о пользе рассуждать?

Глупцы не престают возиться и писать,

Дурачить Талию, ругаться Мельпомене;

Смеемся мы тайком — они кричат на сцене.

Нет, явною войной искореним врагов!

Я верный ваш собрат и действовать готов;

Их оды жалкие, забавные их драмы,

Похвальные слова, поэмы, эпиграммы,

Конечно, не уйдут от критики моей:

Невежд учить люблю и уважать друзей.

1816

273. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ В. А. ЖУКОВСКОГО

Он стал известен сам собой;

На лире он любовь, героев воспевает;

Любимец муз соединяет

Прекраснейший талант с прекраснейшей душой.

<1817>

274. К НОВЫМ ЗАКОНОДАТЕЛЯМ ВКУСА

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})

Хвала вам, смелые певцы и стиходеи.

В поэзии теперь нам кодекс новый дан:

Гораций и Парни — пигмеи,

А Пумпер Никель — великан!

1824

275. ЭКСПРОМТ НА ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ А. И. И С. И. Т<УРГЕНЕВЫМИ>

Прощайте, милые друзья!

Подагрик расстается с вами,

Но с вами сердцем буду я,

Пока еще храним богами.

Час близок; может быть, увы,

Меня не будет — будьте вы!

1825

276. ЭКСПРОМТ НА ОТЪЕЗД Н. М. КАРАМЗИНА В ЧУЖИЕ КРАИ

Дельфийский бог, венец тобою дан

Историку, философу, поэту!

О, будь вождем его! Пусть, странствуя по свету,

Он возвратится здрав для славы россиян!

Май 1826

277. КАПИТАН ХРАБРОВ

ГЛАВА 1

Большой саратовской дорогой,

В кибитке низенькой, убогой,

На родину тащился я,

В село, где в домике смиренном

Жила старушка мать моя,

И с сердцем, часто сокрушенным,

Воспоминала обо мне.

Семь лет я не был в той стране,

Семь лет с родимой я расстался,

В походах и сраженьях был,

Чин капитана получил

И орденами украшался.

Хотел бы я, романтик новый,

Осенний вечер описать

И тоном жалостным сказать,

Как ветер бушевал суровый,

Как с неба дождь ушатом лил,

Как в бурке я дрожал косматой;

Но Аполлон замысловатый,

Увы! меня не наградил

Талантом Байронов чудесных,

И на Руси теперь известных.

Подъехал мой ямщик к реке,

И вот паром. Там вдалеке,

Я вижу, огонек мелькает;

«Скорей, — я закричал, — друзья!

Ночлег нас добрый ожидает:

Я вас согрею и себя».

Старик с плешивой головою,

С седою длинной бородою

Стоит на берегу другом

И нас встречает с фонарем;

А дождь всё льет, и с мокрым снегом.

Слуга мой верный Еремей

В шинели фризовой своей

В дом к старику пустился бегом,

А я за ним, старик за мной;

Ночлегу рад я всей душой.

Мы входим в горницу. На лавке

Старуха сгорбившись сидит,

Лучинка перед ней горит;

В ногах ее мальчишка в шапке

Играет с кошкою своей.

«Старушка добрая, здорово!

Согрей нам чайник поскорей!»

— «Сейчас, бояре! Всё готово!»

И самовар уже кипит,

Ром на столе, я согреваюсь;

Хозяин пристально глядит,

Как я ко сну приготовляюсь.

Мой добрый спутник Еремей

Давно храпит: он спать охотник.

Старик, старуха и работник —

Все вышли вон. Сверчок-злодей

Мне скучным криком спать мешает,

Огарок сальный догорает;

Но как заснуть? Там сотни крыс

Возиться, кажется, сошлись.

Я вдруг вскочил от нетерпенья,

Пошел убежища искать;

В сенях чулан и там кровать:

Вот место для отдохновенья.

Я лег — и слышу разговор:

У старика с женою спор.

«Что мешкаешь? Ступай скорее!

Приезжие сном крепким спят».

— «К рассвету наши прилетят:

Их подожду! Тогда смелее

К концу мы дело приведем;

Пощады нет! Мы их убьем!»

— «А где ж ямщик?» — «Он связан мною

И пьяный на́ сене лежит».

— «Ну, как всё кончится бедою?»

— «Ни слова боле! Я сердит

И проучить тебя умею».

— «Я, Климыч, за тебя робею».

Умолкли. Я тихонько встал,

Кинжал и пистолеты взял;

Сонливый мой слуга проснулся,

Пошли мы ямщика будить:

Насилу наш бедняк очнулся.

«Послушай, нас хотят убить:

Мы у разбойников. Скорее

Коней в кибитку запрягай;

Прочь колокольчик! Не зевай!

Спасемся ночью мы вернее».

Готова тройка. Мы с большим

Трудом ворота отворили;

Бежит старик, работник с ним.

«Вы нас, — кричат, — не ускорили!

Мы здесь. Трудненько вам спастиоь!

Смотри же, барин, берегись!»

Батрак за повода хватает,

Хозяин с топором в руках.

Занес его!.. Откинув страх,

Я выстрелил: он упадает.

Мы ускакали. Провиденье

Избавило от смерти нас!

Вот видим солнца восхожденье:

Настал приятный утра час;

Утихла буря; стадо в поле

Шагами тихими идет,

Пастух играет; дождь не льет.

Хоть птичек хор не слышен боле,

Хоть лист желтеет и летит,

Но божий мир всегда прекрасен.

Свод неба чист, и всё сулит,

Что будет день хорош и ясен.

И вот село! Прелестный вид:

Там на горе крутой, высокой

Великолепный храм стоит,

Внизу река. По ней широкой

И длинный мост ведет в посад.

Народ копышется. Въезжаем.

Отряд мы казаков встречаем

И стражи внутренней солдат;

Они разбойников поймали.

Ямщик остановился мой.

К нам офицер передовой

Бежит… Друг друга мы узнали:

«Ах, это ты, Храбров! Откуда?

Не ожидал такого чуда,

Чтоб здесь увидеться с тобой!»

— «Я еду в отпуск на покой,

Готовился покой мне вечный;

Бог спас меня, мой друг сердечный!»

Я тут ему пересказал

Ночное наше приключенье;

И что ж? Какое удивленье!

Он самых тех воров поймал,

Которых ждал старик плешивый.

Романтик бы красноречивый

Представил кучу тут картин;

Скажу я просто: мы расстались

И как друзья поцеловались.

«Прости, мой милый Валентин!»

— «Прости, Храбров! Мы повидались;

Судьбе спасибо! Добрый путь!»

Мне нужно было отдохнуть,

Я ночь не спал. На постоялом

Остановились мы дворе,

И на разостланном ковре,

Одетый теплым одеялом,

Заснул я крепко. Вот мой сон:

Мне чудилось, что на кладби́ще,

Умерших вечное жилище,

Куда-то я перенесен;

Брожу, а вечер наступает;

На небе молния сверкает,

И гром раскатисто гремит;

Сова хохочет, жук жужжит,

И мышь крылатая летает.

И что ж? Могила предо мной

С ужасным треском расступилась.

И в длинном саване явилась

Тень бледная; меня рукой

Она холодной обнимает…

«Проститься я пришла с тобой:

Смерть лютая нас разлучает!»

Сказала… и узнал я в ней

Тень нежной матери моей.

Я плакал. Сердце трепетало.

Гром грянул. — Я проснулся вдруг.

Родимая, мой милый друг,

Не верю, чтоб тебя не стало!

Нет, от беды избавит бог!

Я, право, обойтись не мог,

Чтоб не представить сновиденья;

Романтики такого мненья,

Что тот поэт не удалец,

Кому не видится мертвец.

Верст десять ехать нам осталось.

От нетерпения казалось,

Что время медленно текло.

Вот наша роща и село,

Вот церковь, пруд, сад плодовитый,

Дом, черепицею покрытый,

Вот конопли и огород;

Мы подъезжаем — я вбегаю

И мать-старушку обнимаю

И целый девок хоровод.

Терентий Карпов, дядька мой,

Служитель пьяный и глухой,

С почтеньем руку лобызает;

Федора-ключница бежит,

От радости на всех брюзжит

И нам обед приготовляет.

«Мой друг Парфен! Бог мне велел

Еще увидеться с тобою!

Ты возмужал, похорошел,—

Сказала мать, — а мне судьбою

Дочь милая еще дана;

Ты будь ей братом! Вот она».

И вдруг я вижу пред собою

Красавицу в шестнадцать лет:

В романах Вальтер Скотта, Мура,

Нодье, виконта д’Арленкура

Читали вы ее портрет.

За стол мы сели: и рубцы

Нам подают, к ним пряженцы,

Бараний бок с горячей кашей,

Жаркого гуся и пирог;

Но есть я ничего не мог,

А любовался всё Наташей.

В дом матушка ее взяла,

Ей было девять лет, не боле;

Священник нашего села

Нашел ее младенцем в поле,

Принес домой и воскормил.

Наташу попадья любила,

Но бог помощницы лишил

Почтенного отца Кирилла.

Тогда он плача упросил,

Чтоб матушка взяла Наташу.

«Бог наградит за щедрость вашу! —

Упав к ногам, он говорил,—

Теперь живу я одинокой;

Как мне за девочкой смотреть?

К тому же в старости глубокой

И мне недолго умереть».

Родительница с восхищеньем

Наташу согласилась взять,

Ее учить и наблюдать

За добрым нравом, поведеньем

И, сколько можно, утешать.

Наташа многое уж знала:

Умела колпаки вязать,

На гуслях песенки бренчать

И полотенца вышивала.

Прошло еще пять иль шесть лет.

Другим Наташа занималась,

И в длинный талию корсет

Она затягивать старалась;

Носила кисею, перкаль,

Большие букли завивала,

«Светлану» наизусть читала;

Лишь одного ей было жаль:

Она не знала по-французски.

Тиранка мода губит нас:

И даже в деревнях подчас

Никто не говорит по-русски.

Наташа в обществах бывала,

Но и с хорошеньким лицом

Большою частью всё молчала.

Всяк может согласиться в том,

Что было ей довольно скучно:

Молчанье с скукой неразлучно.

Представлю я в главе другой,

Читатель, новые картины.

Дошед рассказа половины,

Я смелой напишу рукой

Ряд целый точек

……………………………

И от правил

Романтиков не отступлю:

Я точки в повестях люблю;

Лорд Байрон тысячи их ставил,

И подражатели его:

Гиро, Сумет, Виктор Гюго

Лишь точками известны стали

И славу за вихор поймали.