Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Поэты 1790–1810-х годов

Воейков Александр Федорович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Поэты 1790–1810-х годов - Воейков Александр Федорович - Страница 118

118

Изменить размер шрифта:

Что слышу я, Дашков? Какое ослепленье!

Какое лютое безумцев ополченье!

Кто тщится жизнь свою наукам посвящать,

Раскольников-славян дерзает уличать,

Кто пишет правильно и не варяжским слогом —

Не любит русских тот и виноват пред богом!

Поверь: слова невежд — пустой кимвала звук;

Они безумствуют — сияет свет наук!

Неу́жель оттого моя постраждет вера,

Что я подчас прочту две сцены из Вольтера?

Я христианином, конечно, быть могу,

Хотя французских книг в камине и не жгу.

В предубеждениях нет святости нимало:

Они мертвят наш ум и варварства начало.

Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить.

Невежда может ли отечество любить?

Не тот к стране родной усердие питает,

Кто хвалит всё свое, чужое презирает,

Кто слезы льет о том, что мы не в бородах,

И, бедный мыслями, печется о словах!

Но тот, кто, следуя похвальному внушенью,

Чтит дарования, стремится к просвещенью;

Кто, согражда́н любя, желает славы их;

Кто чужд и зависти, и предрассудков злых!

Квириты храбрые полсветом обладали,

Но общежитию их греки обучали.

Науки перешли в Рим гордый из Афин,

И славный Цицерон, оратор-гражданин,

Сражая Верреса, вступаясь за Мурену,

Был велеречием обязан Демосфену.

Вергилия учил поэзии Гомер;

Грядущим временам век Августов пример!

Так сын отечества науками гордится,

Во мраке утопать невежества стыдится,

Не проповедует расколов никаких

И в старине для нас не видит дней благих.

Хвалу я воздаю счастливейшей судьбине,

О мой любезный друг, что я родился ныне!

Свободно я могу и мыслить и дышать,

И даже абие и аще не писать.

Вергилий и Гомер беседуют со мною;

Я с возвыше́нною иду везде главою;

Мой разум просвещен, и Сены на брегах

Я пел любезное отечество в стихах.

Не улицы одне, не площади и домы —

Сен-Пьер, Делиль, Фонтан мне были там знакомы:

Они свидетели, что я в земле чужой

Гордился русским быть и русский был прямой.

Не грубым остяком, достойным сожаленья,—

Предстал пред ними я любителем ученья;

Они то видели, что с юных дней моих

Познаний я искал не в именах одних;

Что с восхищением читал я Фукидида,

Тацита, Плиния — и, признаюсь, «Кандида».

Но благочестию ученость не вредит.

За бога, веру, честь мне сердце говорит.

Родителей моих я помню наставленья:

Сын церкви должен быть и другом просвещенья!

Спасительный закон ниспослан нам с небес,

Чтоб быть подпорою средь счастия и слез.

Он благо и любовь. Прочь клевета и злоба!

Безбожник и ханжа равно порочны оба.

В сужденьях таковых не вижу я вины:

За что ж мы на костер с тобой осуждены?

За то, что мы, любя словесность и науки,

Не век над букварем твердили «аз» и «буки».

За то, что смеем мы учение хвалить

И в слоге варварском ошибки находить.

За то, что мы с тобой Лагарпа понимаем,

В расколе не живем, но по-славенски знаем.

Что делать? Вот наш грех. Я каяться готов.

Я, например, твержу, что скучен Старослов,

Что длинные его, сухие поученья —

Морфея дар благий для смертных усыпленья;

И если вздор читать пришла моя чреда,

Неу́жели заснуть над книгою беда?

Я каюсь, что в речах иных не вижу плана,

Что томов не пишу на древнего Бояна;

Что муз и Феба я с Парнаса не гоню,

Писателей дурных, а не людей браню.

Нашествие татар не чтим мы веком славы;

Мы правду говорим — и, следственно, неправы.

1811

266. ОПАСНЫЙ СОСЕД

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})

Ох! дайте отдохнуть и с силами собраться!

Что прибыли, друзья, пред вами запираться?

Я всё перескажу: Буянов, мой сосед,

Имение свое проживший в восемь лет

С цыганками, с б…ми, в трактирах с плясунами,

Пришел ко мне вчера с небритыми усами,

Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком,

Пришел, — и понесло повсюду кабаком.

«Сосед, — он мне сказал, — что делаешь ты дома?

Я славных рысаков подтибрил у Пахома;

На масленой тебя я лихо прокачу».

Потом, с улыбкою ударив по плечу,

«Мой друг, — прибавил он, — послушай: есть находка;

Не девка — золото; из всей Москвы красотка.

Шестнадцать только лет, бровь черная дугой,

И в ремесло пошла лишь нынешней зимой.

Ступай со мной, качнем!» К плотско́му страсть имея,

Я, виноват, друзья, послушался злодея.

Мы сели в о́бшивни, покрытые ковром,

И пристяжная вмиг свернулася кольцом.

Извозчик ухарский, любуясь рысаками,

«Ну! — свистнул, — соколы! отдернем с господами».

Пустился дым густой из пламенных ноздрей

По улицам как вихрь несущихся коней.

Кузнецкий мост, и вал, Арбат и Поварская

Дивились двоице, на бег ее взирая.

Позволь, варяго-росс, угрюмый наш певец,

Славянофилов кум, взять слово в образец.

Досель, в невежестве коснея, утопая,

Мы, парой двоицу по-русски называя,

Писали для того, чтоб понимали нас.

Ну, к черту ум и вкус! пишите в добрый час!

«Приехали», — сказал извозчик, отряхаясь.

Домишко, как тростник от ветра колыхаясь,

С калиткой на крюку представился очам.

Херы с Покоями сцеплялись по стенам.

«Кто там?» — нас вопросил охриплый голос грубый.

«Проворней отворяй, не то — ракалью в зубы,—

Буянов закричал, — готовы кулаки»,—

И толк ногою в дверь; слетели все крюки.

Мы, сгорбившись, вошли в какую-то каморку,

И что ж? С купцом играл дьячок приходский в горку;

Пунш, пиво и табак стояли на столе.

С широкой задницей, с угрями на челе,

Вся провонявшая и чесноком, и водкой,

Сидела сводня тут с известною красоткой;

Султан Селим, Вольтер и Фридерик Второй

Смиренно в рамочках висели над софой;

Две гостьи дюжие смеялись, рассуждали

И Стерна Нового как диво величали.

Прямой талант везде защитников найдет!

Но вот кривой лакей им кофе подает;

Безносая стоит кухарка в душегрейке;

Урыльник, самовар и чашки на скамейке;

«Я здесь», — провозгласил Буянов-молодец.

Все вздрогнули — дьячок, и сводня, и купец;

Но все, привстав, поклон нам отдали учтивый.

«Ни с места, — продолжал Сосед велеречивый,—

Ни с места! Все равны в борделе у б…

Не обижать пришли мы честных здесь людей.

Панкратьевна, садись; целуй меня, Варюшка;

Дай пуншу; пей, дьячок». И началась пирушка!

Вдруг шепчет на ухо мне гостья на беду:

«Послушай, я тебя в светлицу поведу;

Ты мной, жизненочек, останешься доволен;

Варюшка молода, но с нею будешь болен;

Она охотница подарочки дарить».

Я на нее взглянул. Черт дернул! — так и быть!

Пошли по лестнице высокой, крючковатой;

Кухарка вслед кричит: «Боярин тороватый,

Дай бедной за труды, всю правду доложу,

Из чести лишь одной я в доме здесь служу».

Сундук, засаленной периною покрытый,

Огарок в черепке, рогожью пол обитый,

Рубашки на шестах, два медные таза,

Кот серый, курица мне бросились в глаза.

Знакомка новая, обняв меня рукою,

«Дружок, — сказала мне, — повеселись со мною;

Ты добрый человек, мне твой приятен вид,

И, верно, девушке не сделаешь обид.

Не бойся ничего; живу я на отчете,

И скажет вся Москва, что я лиха в работе».

Проклятая! Стыжусь, как падок, слаб ваш друг!

Свет в черепке погас, и близок был сундук…

Но что за шум? Кричат. Несется вопль в светлицу

Прелестница моя, накинув исподни́цу,

От страха босиком по лестнице бежит;

Я вслед за ней. Весь дом колеблется, дрожит.

О ужас! Мой Сосед, могучею рукою

К стене прижав дьячка, тузит купца другою;

Панкратьевна в крови; подсвечники летят,

И стулья на полу ногами вверх лежат,

Варюшка пьяная бранится непристойно;

Один кривой лакей стоит в углу спокойно

И, нюхая табак, с почтеньем ждет конца.

«Буянов, бей дьячка, но пощади купца»,—

Б… толстая кричит сердитому герою.

Но вдруг красавицы все приступают к бою.

Лежали на окне «Бова» и «Еруслан»,

«Несчастный Никанор», чувствительный роман,

«Смерть Роллы», «Арфаксад», «Русалка», «Дева Солнца»;

Они их с мужеством пускают в ратоборца.

На доблесть храбрых жен я с трепетом взирал;

Все пали ниц; Сосед победу одержал.

Ужасной битве сей вот было что виною:

Дьячок, купец, Сосед пунш пили за игрою,

Уменье в свете жить желая показать,

Варюшка всем гостям старалась подливать;

Благопристойности ничто не нарушало.

Но Бахус бедствиям не раз бывал начало.

Забав невинных враг, любитель козней злых,

Не дремлет сатана при случаях таких.

Купец почувствовал к Варюшке вожделенье

(А б…, в том спору нет, есть общее именье),

К Аспазии подсев, дьячку он дал толчок;

Буянова толкнул, нахмурившись, дьячок;

Буянов, не стерпя приветствия такого,

Задел дьячка в лицо, не говоря ни слова;

Дьячок, расхоробрясь, купца ударил в нос;

Купец схватил с стола бутылку и поднос,

В приятелей махнул, — и сатане потеха!

В юдоли сей, увы! плач вечно близок смеха!

На быстрых крылиях веселие летит,

А горе тут как тут!.. Гнилая дверь скрипит

И отворяется; спокойствия рачитель,

Брюхастый офицер, полиции служитель,

Вступает с важностью, в мундирном сертуке.

«Потише, — говорит, — вы здесь не в кабаке;

Пристойно ль, господа, у барышень вам драться?

Немедленно со мной извольте расквитаться».

Тарелкою Сосед ответствовал ему.

Я близ дверей стоял, ко счастью моему.

Мой слабый дух, боясь лютейшего сраженья,

Единственно в ногах искал себе спасенья;

В светлице позабыл часы и кошелек;

Чрез бревна, кирпичи, чрез полный смрада ток

Перескочив, бежал, и сам куда не зная.

Косматых церберов ужаснейшая стая,

Исчадье адово, вдруг стала предо мной,

И всюду раздался псов алчных лай и вой.

Что делать! — Я шинель им отдал на съеденье.

Снег мокрый, сильный ветр. О! страшное мученье!

В тоске, в отчаяньи, промокший до костей,

Я в полночь наконец до хижины моей,

О милые друзья, калекой дотащился.

Нет! полно! — Я навек с Буяновым простился.

Блажен, стократ блажен, кто в тишине живет

И в сонмище людей неистовых нейдет;

Кто, веселясь подчас с подругой молодою,

За нежный поцелуй не награжден бедою;

С кем не встречается опасный мой Сосед;

Кто любит и шутить, но только не во вред;

Кто иногда стихи от скуки сочиняет

И над рецензией славянской засыпает.

1811