Государственный обвинитель - Зарубин Игорь - Страница 69

Склифосовский откашлялся, прочистил горло и повторил снова:

— Ну все, хватит!

Теперь голос был свой, родной, но звучал глупо. Как-то наигранно, театрально, как в радиопьесе.

— Нет, лучше не так, — сказал он, чтобы проверить. — Лучше ничего не говорить.

Оглядевшись, как будто он впервые на этой кухне, Склифосовский решительно пошел в комнату. Долго искал там чистую бумагу и ручку. Но, кроме оберточной бумаги и огрызка карандаша для подводки бровей, ничего не нашел.

— Ладно, сойдет и это, — сказал Склифосовский резонно. Забавно, но, когда говоришь вслух в полном одиночестве, собственные слова кажутся очень значительными, очень умными, даже мудрыми словами.

Карандаш писал очень плохо, крошился, буквы получались неровными. Но Склифосовский старательно выводил слово за словом, стараясь сделать как можно меньше ошибок. Неловко как-то будет, если такое письмо — и с ошибками.

Внизу он еще пририсовал сердце, пробитое стрелой и обмотанное колючей проволокой. Получилось очень красиво. Даже слеза немножко прошибла.

— Ну вот, теперь все. — Он осмотрелся, пришпилил записку над зеркалом, чтобы Зина сразу Нашла, и пошел искать штаны.

Но штаны Зинка, как назло, замочила, а других У него не было. Вынув их из мыльной воды, Склифосовский хотел сказать еще что-то, что-нибудь ироничное, с сарказмом. Подумал маленько и сказал:

— Ё… твою мать…

Обыскав всю квартиру, он наконец нашел какие-то старые спортивки без резинки. Когда нырнул в них, спортивки надулись пузырем.

— Ладно, не на бал собираемся, — констатировал и подвязал их шнурком.

На улице шел дождь. Настоящий ливень с градом, прямо, что называется, в масть настроению. Люди бежали к ближайшим подворотням.

— Ух ты-ы! — Склифосовскому стало почему-то весело. — Ну атас…

Он выскочил из подъезда и, накинув пиджак на голову, тоже побежал. Но потом решил, что спешить, собственно, некуда, и медленно побрел прямо по лужам. Голову теперь не прятал, и редкие волосы через несколько секунд уже свисали мокрыми сосульками. Намокшие спортивки отяжелели и все время норовили соскользнуть с бедер.

А Склифосовский шел не торопясь, специально выбирая самые глубокие и широкие лужи, и шаркал по дну промокшими кедами, поднимая волну. Спиной чувствовал, что на него, как на сумасшедшего, из всех подворотен глядят десятки удивленных глаз. Поэтому хотелось сделать что-нибудь еще более странное, дикое, сумасшедшее. Во весь голос почитать какое-нибудь стихотворение, например, или запеть красивую песню. Но стихов он не знал, а из песен помнил только блатные. — Не подходили они для торжественного случая.

И оттого, что не было выхода эмоциям, они постепенно начали переполнять Склифосовского, заставляли прыгать, поднимать еще больше брызг. Он теперь не дышал, а хватал воздух легкими, как будто задыхался, и не шел, а как будто парил над тротуаром. Даже подумал — вот как странно, чего радоваться, не из тюрьмы ведь идет, а как раз наоборот.

А дождь все усиливался. Стрелял гром, и молнии пробегали по сизому небу. И это было хорошо.

Мимо пронеслась какая-то легковушка и окатила Склифосовского водой с ног до головы.

— Эх, е… твою мать! — засмеялся он, глядя, как машина затормозила на повороте и из нее выскочил кто-то, хлопйув раскрывшимся зонтиком. Натянув штаны и придерживая их руками, Склифосовский двинулся дальше, навстречу этому человеку.

Он узнал ее шагов через пять. И даже обрадовался, что это она. Наконец-то. И как раз в такой подходящий момент, когда ему совсем ничего не страшно. Совсем-совсем. Подошел к ней, заглянул в лицо и сказал, весело улыбаясь:

— Привет, Евгения.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не намочить дорогие туфли, и холодно смотрела на него. Вот забавно — отчего люди бывают такие злые?

— Пошли со мной, — сказала она холодно и полезла в сумочку.

— Нет, не пойду, — ответил Склифосовский и вдруг рассмеялся.

— Пошли, я сказала! — Она попыталась схватить сто за рукав.

Но Склифосовский вывернулся, вдруг схватил ее, поднял над землей и начал кружить, весело хохоча.

— Женька, дура ты, дура! Никуда я с тобой не пойду! — кричал он, продолжая кружиться. — Я теперь тебя не боюсь, как ты не понимаешь?! Я теперь грома не боюсь, грозы не боюсь, а тебя и подавно!

— Пусти, дурак! — кричала она, пытаясь вырваться и отчаянно колотя его кулачками по плечам. — Придурок, отпусти, убью!

— Что ж ты такая злая, Женька?! — продолжал смеяться Склифосовский. — Какие вы все глупые! И ты, и Юм твой! Я теперь понял, я теперь все понял!

— Гад, предатель! — Она никак не могла вынуть что-то из дамской сумочки. Стукач…

— Ничего ты мне не сделаешь! Мне теперь никто ничего не сделает! — хохотал он и продолжал ее кружить, как маленькую девочку.

И гремел гром, и молнии салютом озаряли сизое небо.

А он даже ничего не почувствовал. Просто потерял равновесие и смешно шлепнулся прямо в лужу, увлекая за собой женщину.

— Пусти, скотина! — визжала Женя, но Склифосовский продолжал сжимать ее в своих объятиях несмотря на то, что она продолжала вгонять в него пулю за пулей. — Пусти, гад, пусти!

Когда она наконец выбралась из-под него все еще продолжал улыбаться.

— Дурак, сумасшедший! Идиот помешанный! — крикнула она, но не смогла, не решилась пнуть неподвижное тело ногой. Быстро схватила зонтик и бросилась бежать.

А из всех подворотен на нее, как на бешеную собаку, смотрели десятки удивленных глаз…

Черные чайки ночи

Женщина подошла к нему, особенно не скрываясь.

Но Тифон совсем не обратил на нее внимания. Он смотрел на море, где шумели волны, светился прибой и носились в ночи черные чайки! Как это хорошо. Как это прекрасно!

Крепко сжав монету в руке, Тифон встал, поднял на женщину свои полные безразличия глада и тихо сказал:

— Ну вот, Лидия, теперь моей возлюбленной будет не так грустно путешествовать по царству мертвых. Сам скифский царь будет сопровождать ее в этом путешествии.

Глаза Лидии были полны ненависти. Любой другой, будь он на месте Тифона, не выдержал бы этого испепеляющего взгляда. Но Тифон только улыбнулся и сказал:

— Сердце твое сейчас полно гнева, я знаю. Ты, наверное, хочешь меня убить. Но поверь мне, это не принесет тебе никакого облегчения. Я и так уже умер.

— Если бы мне выпала возможность убить тебя десять раз, — воскликнула она, — мне бы и этого показалось мало. Но я могу убить тебя только один раз и не упущу этой возможности.

Тифон даже не вскрикнул, когда она по самую рукоять вонзила нож в его грудь, пронзив заодно и прижатую к сердцу руку. Нож заскрежетал о маленькую монетку в один асе, оставив на ней зазубрину возле левого крыла орла.

Улыбка облегчения появилась на лице Тифона. Он шел к своей возлюбленной. Они оба были свободны…

Престо

Бригада экспертов работала под незатихающим дождем, работала быстро и слаженно, не как обычно — вразвалочку, с ленцой. Всегда бы дождь лил после убийств…

Девять пуль. Шесть навылет, остальные застряли в тканях. Ранения, несовместимые с жизнью.

В луже нашли гильзы. Из какого вида оружия были произведены выстрелы — предстоит еще разобраться, тщательней осмотрев труп Склифосовского в морге. Может, отыщутся штранц-марки, стреляли-то в упор…

Дробышев «обрадовал» Наташу этой вестью сразу, как только ему самому доложили.

И первое, о чем она подумала, — бедный, жалкий Склифосовский. Ловля на живца — живца и убили. Пропустили, проморгали!..