Желания боги услышали гибельные... (СИ) - Михайлова Ольга Николаевна - Страница 43

— Вы странный, — пробормотал он. — Я, наверное, должен сказать спасибо. Но это ничего не меняет. Смерть — это практическое убеждение и философская догма, а род смерти — от колдовских шуток до банального апоплексического удара в постели — значения не имеет, поверьте.

— Это не догма, — усмехнулся Джустиниани, — это вершина пессимизма. Грех есть необходимость, зло есть необходимость… Слышали. Но и Христос имеет свои постулаты: святость есть необходимость, и добро есть необходимость. Чем лечиться от греховности, от мелкости, от смертности? Богом, Его безгрешностью Его бездонностью, Его безмерностью. В соприкосновении с Ним мы освящаемся, обретаем бездонность и бессмертие. И смерти больше не будет… — Джустиниани понимал, что говорит напрасно. Смерти не было для него, а этот человек был мёртв. Слабость воли не позволила ему в юности устоять перед дьявольскими приманками мира, он растратил силы в пустоте, зрелость наказала его дурными болезнями и бессилием. Больной и безвольный, он заворожённо наблюдал приближение к себе чудовищного паука — Смерти, а опутывающая его паутина греха не давала ему шансов выпутаться.

— Знаете, — пробормотал Массерано, — как я ненавижу эти проклятые мысли… Мысль навязана человеку, мысль думает и тогда, когда ты упорно не желаешь этого. Мы — мученики мысли. О, если бы измученный человек нашёл смерть, в которой умерла бы всякая мысль без остатка, умерла на все времена!.. Но постойте, я же хотел спросить. Мне почему-то показалось, что вы можете это знать. Помните, в Писании говорится о Тайне беззакония? Я все думал… Тайна. В чём она, по-вашему? Впрочем, о чём это я спрашиваю…

Джустиниани вообще-то о тайне беззакония знал, или, во всяком случае, догадывался. Чем глубже человек погружается в грех, тем глубже в его сознании пропасть между ним и вечностью. Он видит только себя — самозваного, мизерного бога на помойке вселенной. Отсюда так много людей с недалёкими мыслями, с короткими ощущениями, жалкими чувствами и гибельными желаниями.

Граф между тем поднялся.

— Ваш успех у девиц далеко превосходит тот, что имел Гвидо. Вам завидуют, вас обсуждают, по сути, только о вас все и говорят. Моя супруга тоже, — вяло обронил Массерано.

Джустиниани нахмурился. Уж не был ли Массерано просто сутенёром своей жены, что случалось в свете не так уж и редко? Граф, безусловно, знал, что Убальдини был любовником его жены, знал, видимо, и об остальных её связях. Граф словно прочитал его мысли.

— Я привык к Ипполите, хоть и знаю, что она неверна мне. Но она меня понимает. Это важно, живая душа рядом, я привязан к ней. — В словах его сквозила боль, и Винченцо понял, что Массерано просто довольствуется тем, что может получить, — хоть что-то живое рядом… — грустно повторил он.

Джустиниани кивнул и, понимая, что мертвецов надо оставлять мертвецам, и направился к герцогине Поланти.

* * *

Едва он поднялся на порог, понял, что её светлость знает, зачем он пришёл: очевидно, Мария Леркари всё-таки сболтнула подружке, что обрела свободу. Донна Гизелла смотрела насторожено и подозрительно, Джустиниани достал её вольт и тут улыбнулся.

— Возвращу не задаром, — Винченцо сел в кресло, не дождавшись предложения от герцогини, и закинул ногу на ногу, — научите меня наводить порчу. — Джустиниани хотел понять, может ли помочь несчастной Марии Убальдини. — Думаю, это может мне пригодиться.

Старуха растерянно уставилась на него.

— Вас? Учить? — она подлинно изумилась, — вы же Наследник! Пожелайте зла человеку и мысленно вылейте на него бочку смолы. Возжелайте его гибели. Тут уж, как говорил ваш дорогой дядюшка, у каждой ведьмы свои рецепты и наговоры, но главное — ненависть. А сил у вас как у легиона бесов.

— С чего вы это взяли? — оторопел Джустиниани, голос его сел от неожиданности.

— А Убальдини, а Берризи, а Пинелло-Лючиани вчера в церкви? И я ведь заметила — вы не хотели Андреа убивать. Просто вразумили, да?

Джустиниани облизал пересохшие губы и, вынув платок, стёр испарину со вспотевшего лба.

— Не знаю, — Винченцо понимал, что ничего не сможет объяснить старой ведьме, да не хотел ничего объяснять, — а как убрать порчу?

— А зачем? — старуха впрямь недоумевала, — всё, что потеряет испорченный, прибудет вам. Убирать порчу Гвидо нас не учил.

— А чему ещё выучил?

— Приворотам да чарам, но неужто же вы не знаете чар-то? Гвидо, бывало, только глянет в глаза кому-нибудь, тут же и заворожит. Напрячься, говорил, нужно и приказать человеку слушаться. Спросить можете, чего захотите. Вам и выложат всё, что за душой.

Джустиниани видел, что старуха нездорова, и дни её сочтены, чего бы она себе не воображала и чьи бы силы не высасывала, бессмысленная пустая злоба давно изглодала её душу. Душа вне Бога всегда увядает, подумал он, её мысли становятся недалёкими, ощущения иссыхают, желания опошляются, она всё более хочет подлого и нечистого. Эта душа принадлежала сатане, и от того, где находился её вольт, ничего не менялось. Джустиниани вернул старухе безделушку и торопливо откланялся.

Однако графине Массерано и Глории Монтекорато Винченцо ничего не завёз — просто не хотел их видеть. Равно Джустиниани пока не знал, что делать с вольтами мессира Убальдини, Рокальмуто, Бьянко, Нардолини и самого Пинелло-Лючиани, а также — с вольтом Гаэтано Орсини, который теперь опознал, и несколькими неизвестными ему. Отдать — было подлинно опасным, учитывая два нападения на него, судьбу несчастной Франчески Рокальмуто и попытку похищения Катарины Одескальки. Хранить — бесить этих мерзавцев и провоцировать их на новые покушения.

Теперь Винченцо во всей полноте осознал, чем владеет и какую страшную угрозу представляет для этих людей. Он подлинно держал в руках их жизни и мог по желанию жонглировать ими. Но божественная неприкосновенность души и тела человека была догмой его веры. Всякий человек — твой брат, ибо всякий человек имеет образ Божий. Поэтому, встречая грешного человека, Винченцо говорил себе: смотри, бог в грязи! Но каждый из этих богов был свободен — в том числе свободен отринуть и его самого, и Бога.

Не меньшим искусом и мутной тяготой было и проступившее ясновидение. Происшедшее в Сан-Лоренцо что-то сдвинуло в душе Винченцо. Пришедшее понимание, что в нём самом то и дело проступает то, что он сам привык считать дьявольским, не просто бесило его, но порождало клокочущую в душе ненависть к дьяволу. Он желал божественной свободы и ненавидел всё, что покушалось на эту свободу. Тентуччи был прав: Винченцо готов был смиренно склониться перед Небесным Отцом, которого любил сугубо ещё и потому, что рано утратил земного, но дьяволу себя обязанным не считал. Ничем.

* * *

В ночь после похорон Берризи Джованне снова стало хуже. Днём она немного оживилась, но под вечер жар снова усилился, и лишь к рассвету следующего дня ей полегчало. Джустиниани заглянул ненадолго, приметил воспаление в горле и поспешно ретировался. Вечером пришла Елена Бруни и, к его немалому изумлению, Элизео ди Чиньоло. Они навестили больную, после чего племянник маркиза неожиданно попросил Джустиниани выслушать его.

Винченцо вежливо поклонился. Они уединились у камина в гостиной.

— Я долго наблюдал за вами, — Элизео явно робел перед ним, но старался говорить уверенно. — Вчера, когда вы привезли вольт дяде, я был в соседней комнате. Я всё слышал. И до этого… Вы не похожи на Гвидо.

— Я слышал, мой дядя был для вас наставником? — Винченцо вдруг почувствовал к этому юноше симпатию и некоторое любопытство, вспомнив слова Тентуччи, что он порядочен. Он впился в него глазами, желая понять молодого человека.

— Нет, нет, — Чиньоло смутился перед его пристальным взглядом, потом вдруг начал рассказывать, словно пьяный, торопливо, сбивчиво, немного путано, — я глупец, просто глупец. С чего всё началось? Долгое время болел отец, грудная жаба, лекаря не помогали, а я слышал, что Гвидо может врачевать недуги. И Гвидо помог отцу, потом заметил меня, стал приглашать. Услышанное от него захватило, показалось необыкновенно интересным. Ведь мы жили как все: сегодня у нас гости, назавтра мы в гостях, званые ужины, галереи, сплетни да пересуды, а здесь — новое, неизведанное.