Аид, любимец Судьбы (СИ) - Кисель Елена - Страница 73

Я задержался, чтобы сказать Громовержцу три самых важных слова.

– Ты не решился.

– После того как был там, – тихо ответил он, отворачиваясь, – вряд ли и решусь.

– Но ты понимаешь, что силы неравны?

– Что ты от меня хочешь, брат? – рявкнул он, подхватываясь на ноги. Комнату пересек одним прыжком, встал – лицом к лицу. – Думаешь: я тут засел, делаю детишек, пирую, о войне и не помышляю? Думаешь – на что вам такой вождь, Посейдон вот думает, не только думает – открыто говорит!

Не ожидал от Черногривого.

– Говорит тебе?

– Нет, остальным и пока только шепотом.

– Откуда ты…

– Гермес, – махнул рукой, болезненно сморщился. – Хочешь – давай ты, а? Ты же у нас умеешь решать. Давай, бери власть, мне не жалко. Садись на престол – и решай. Решайся! Спускайся в Тартар, освобождай Сторуких – давай! Сможешь?!

– Не смогу, – сказал я.

Отвернулся и вышел из комнаты – отсыпаться, потом к Левке, потом… проигрывать битвы до прихода Громовержца.

* * *

Ника училась летать. На крылья она встала через месяц после рождения, сразу же после того, как завязала в узел сто пятнадцатую погремушку от «дяди Гефеста» (тот жаловался, что не успевает ковать мечи и щиты). Теперь вот носилась по коридорам, время от времени врезалась во что-нибудь или в кого-нибудь, щипала харит, опрокидывала подносы с едой: буйное дитятко нравом удалось ни в папу и ни в маму.

Особенно ей нравилось доставать Ареса, за которым она гонялась с победным писком:

– Война – кака! Победю!

Племянник терпел неделю, а после удрал ко мне на рубежи – крепости брать.

– Я – Война! – потрясал он чашей в моем походном шатре. – Да я… да меня… имя – шепотом, как твое! Ну, может, не как твое… А они с этой соплей там все… будто с Лиссой целовавшись! Афродите эта мелочь волосы медом залепила – выстригать пришлось. Улыбается: «Ой, это ж Ника!» Артемиде тетиву порвала, Деметре – хитон. «Это ж Ника!» Отцу в глаз какой-то цацкой – полдня с прищуром ходил: «Ха-ха, меткая малышка!» Да когда я…

Договаривай: а когда я по замку носился, меня не любили. И сейчас не любят, вернее, ненавидят.

– Расскажи мне про свое тяжелое детство, – предложил я, лениво рассматривая план предстоящего сражения.

Планировался полный разгром моих войск – конечно, до появления спасения в виде Зевса.

Видимо, племянник сподобился вспомнить, где прошло мое детство. Умолк, только чашу сжал в руках так, что она затрещала.

– Обойдутся там без меня, – буркнул яростно. – Поставь хоть куда-нибудь. В последний раз я копьем ее… хорошо, на крыльях – успела удрать, и никто, кроме Афродиты, не видел. Но если на меня накатит – от этой… Ники… только перья останутся.

– Не возьму, – отрезал я. Куда мне к Тартару девать бога войны, когда и войны-то нет?

– Афину бы взял? – и недобрый огонь в глазах.

– Ее бы взял с радостью. Положи копье, пока уши тебе не надрал, и слушай. Лавагетом тебе не быть: думать в бою не умеешь. И своих с чужими не различаешь. Да еще…

– Меня придется удерживать, чтобы мы случайно не одержали победу, – угрюмо пробубнил он. – До прихода отца. Так? Ладно, тогда я сам…

– Сядь! – сам он… наворотит на рубежах – всем Олимпом не расхлебаем. – Время от времени будешь возглавлять наступления как лавагет. Я сказал «как»! За твоей колесницей будет идти моя. Я буду в доспехе простого воина. Попробуешь зарваться или ударить по своим…

Аж дыхание затаил.

– Удержишь меня? Что, дядя?

А как ты думал.

Война добросовестно агонизировала. Вместе со своим богом она накатывалась на очередную крепость титанов, ползла по скалам, неслась по песчаным берегам широких озер, змеилась среди рощ и долин. Кидалась на приступ, неистово и гулко вопя боевые кличи – сильно подозреваю, что неистовство Ареса подогревалось, если он вспоминал о младенце-Нике. Война вскипала, выплескивалась отчаянным натиском на чудовищ, лапифов, детей титанов от смертных… Прорывала стены, крошила гранит – и захлебывалась, начинала топтаться на месте, собирая обильную жатву и с той стороны, и с другой.

Дрались отчаянно – но не побеждали.

Захватывали трофеи – но не города.

Брали пленных, победно врывались, куда положено, сшибались, с кем нужно – чтобы тут же завязнуть в середине боя. Чтобы беспомощно топтаться на месте, пока с небес не сверкнет первая стрела… вторая…

Тогда наконец начинали драться всерьез, и крепости сдавались, земли признавали себя данниками Олимпа… потом Зевс уходил, к побежденным приходило подкрепление, нас отбрасывали назад – и все повторялось сначала.

В разных местах мы возглавляли войска по очереди, чтобы создать видимость не одного отряда, а армий, возглавляемых несколькими военачальниками. Арес показал себя на удивление толково. Пару раз в горячке боя его занесло – пришлось сбрасывать с колесницы – но в остальном он сдерживался и отдавался наслаждению битвой только после молний с небес, когда было можно. Вот тогда всем приходилось держаться подальше.

Всего у меня было четыре тысячи – постоянное число, убитых приходилось замещать. Две сотни бессмертных, остальные время от времени знакомились с мечом Таната. Руководителей отрядов я отбирал лично, по глазам – таких, которые выполняют приказы бездумно. Не всякий готов без объяснений дожидаться прибытия Громовержца и тянуть, превращая бой в вязкую кашу, когда можно – победить сразу… Две тысячи дрались под моим началом, еще восемь сотен – недалеко от меня, якобы под началом Ареса, но тоже под моим… Остальных взял Прометей и показал себя отменным лавагетом. Войска под его руководством исправно вязли в середине наступления без всякого притворства – когда он давал волю своей натуре и бросался спасать раненых.

Артемида и Аполлон отстреливали шпионов, Мом-насмешник сеял слухи о том, что даже Аид Угрюмый вместе с Аресом Неистовым не могут ничего поделать без подмоги Громовержца.

Олимп по швам трещал от подготовки. Я наведывался туда нечасто: чтобы захватить на поле битвы Афину или Гефеста. Нужно было создавать иллюзию участия в боях всей Семьи. Афина откликалась с радостью – как же, возможность оторваться от стратегии и показать воинственному брату, кто настоящий мужик. Гефест сперва долго оговаривался обязанностями в кузнице, потом на Олимп наконец прибыла троица Циклопов, и хромоногий бог не отказал себе в удовольствии – принял участие в трех-четырех штурмах. Дрался он молотом или раскаленной полосой металла, и очень натурально оступался, когда нужно было по кому-нибудь промазать – сказывалась природная хромота.

Гелиос и Эос-заря заверили, что в этой битве они по-прежнему за олимпийцев. Прибыли послы с дальних рубежей Фракии и Македонии – очнулись племена, которые отмалчивались после того, как на них обрушился «незримый гнев Зевса». Островитян и тех, кто жил чересчур далеко, переправляли на кораблях в бухты, близкие к Олимпу, Посейдон вместе с тестем – Океаном.

В подземный мир я не стал наведываться, хотя и предлагали. Слова «Мы не вмешаемся» прозвучали десятилетия назад, но прозвучали твердо. Будут звучать еще, при надобности – века.

Мечи у тельхинов закупили, кузницу на Олимпе для Циклопов оборудовали – Гефест постарался – теперь там с утра до вечера звучали молоты. Зевс успевал всюду и сразу, больше него успевал только Гермес, которому я все же вручил свой хтоний для разведки. Подумал еще – не следовало ли напомнить о возврате… не стал. Решил, что хватит моей славы.

Сын Громовержца и Майи-плеяды, дочери Атланта (надо полагать, дедуля был не в восторге от такого внучка), был везде и сразу и при этом выглядел свежим, жизнерадостным и очень хитрым. Он доставлял сведения от Офриса, передавал мне распоряжения Зевса, а Зевсу – мои сведения о перемещениях войск, летал к Посейдону, к Гелиосу, к союзникам, к тельхинам (и умудрился надуть их на полтысячи мечей) – наверное, он не летал разве что в подземный мир, да и то – кто там его знает, неугомонного…