Аид, любимец Судьбы (СИ) - Кисель Елена - Страница 62

– Дура! Д-девка! Щит готовь! Я сейчас… я покажу…

– Нет-нет, я не буду с тобой драться… Воины не воюют с детьми.

– Ты… тоже мне, воин! Сиськи под панцирь спрятала и ходит! Иди за прялку!

– Ты сегодня невоздержан на язык, Арес. Нектар ударил в голову? Ах нет, нектар тебе еще рано, мамочка разволнуется, если узнает, что ее сынок пьет что-то, кроме молока.

– Не смей так о моей матери, ты… у тебя вообще матери нет!

– Хвала Ананке и первобогам. Иначе из меня могло получиться что-то вроде тебя, братец. Представлю – вздрогну.

Афина улыбается холодной, презрительной улыбкой. Горделиво выпрямленная, в аккуратном белом пеплосе; на нос сползла упрямая русая прядь, неподвластная заколкам. Серые глаза с мнимым испугом щурятся сверху вниз на брата: могло ли получиться из Афины Промахос[1] вот такое? Вот такое костлявое, с торчащими иголками волос, в драном хитоне, с багровым лицом и глубоко посаженными злобными глазами?

Нет, вряд ли.

– А что из тебя получилось? Девка, а думаешь, что мужик! Ну да, кто ж тебя полюбит, ты ж такая вся из себя умная, что кони дохнут…

Насмешливый прищур перетекает в смертоносный – будто из лука стрелять собралась. Афина терпелива не в отца, но у Ареса с рождения талант говорить гадости.

Зевс, который сына не выносит, упорно утверждает: первое, что он услышал от наследничка: «А я думал, папа выше».

– Мой ум – тяжелое бремя, братец. Как-никак, мне досталась и твоя доля тоже. Но если уж тебе так хочется схватиться – рада буду преподать урок. Еще один.

Аресу только того и надо – он кидается вперед с готовностью и неистовым ревом, сжимая в детских пальцах меч.

Мальчишка чуть достает сестре до груди – впрочем, для шестимесячного возраста результат неплох.

Деметра пересекает двор, сортируя на ладони какие-то семена. Останавливается неподалеку от меня и смотрит на парочку, поджав губы.

– Что опять не поделили?

В ответ – неопределенное движение плечом. Эти двое всегда найдут, что не поделить.

Арес устроил из нового гиматия сестры подстилку для ощенившейся охотничьей суки. Афина уговорила отца не отпускать брата с Посейдоном на Родос, к тельхинам. Арес наябедничал Гере, что Афина рассуждала о ее ревнивом нраве. Промахос, когда Циклопы спросили ее совета о подарке для наследника, – посоветовала сделать что угодно, кроме оружия. Арес сказал какому-то вожаку кентавров, что Афина жаждет его любви. Мудрая дочь Зевса в разговоре с Афродитой помянула, что первенец Зевса до третьего месяца жизни мочил пеленки…

За день – по десять причин и по дюжине беспричинных стычек, и иногда кажется, что рано или поздно это соперничество затмит собой Титаномахию.

– Ты! Я тебя…

Арес нападает слепо. Мальчишеская ярость застилает глаза, рот скривлен, волосы колют воздух, бог войны лезет напролом, не думая, не глядя, не различая, три четверти ударов нанося впустую…

Афина, насмешливо улыбаясь, отражает удары. На ее стороне – возраст и опыт настоящих боев, и неистовство брата ее не смущает.

Вот опять выбрала момент и кольнула в живот.

– Я попортила тебе хитон, братик? Могу одолжить у Афродиты ее новенький, цвета колокольчиков, тебе пойдет.

– А-а-а!!!

Перед Афродитой маленький бог войны цепенеет уже не первый день, так что такой укол – посерьезнее острия меча.

И опять – слепо, напролом, яростно…

– Когда ж это кончится? Допрыгаются…

Деметра неодобрительно качает головой и вздыхает. Я забрасываю в рот финик.

– Что за манеры лопать пищу смертных, а потом не прикасаться к нектару? Бог, тоже мне…

И удаляется, бормоча, что рождаются же вот такие, у которых все не через голову…

Прежде, чем я успеваю поставить ее на место хотя бы взглядом.

Ананка весела сегодня – так и звенит из-за плеч в тон птичьему пению:

– Хорошо, что у нее нет дочерей, правда, невидимка? Правда, такой и дочерей не надо – готовая теща.

Надо же, насколько ее мнение совпадает с мнением Убийцы – тот, кажется, тоже Деметру в тещи произвел.

Сыр попался слишком соленый – еще и острит из-за специй.

Ветерок колышет ткань хитона вокруг колен – сегодня прохлада особенно ощутима, а здесь, в тени она делается почти ночной.

Зевс в отъезде, как и Посейдон: ободряют и внушают восхищение молнией и трезубцем. Я там ни к чему – народ и без того достаточно напуган Кроновым Серпом.

А во дворе идет дневная суета – основательная, привычная. Пахнет нагретыми фруктами, благовониями, песком, которым чистят доспехи. Булькает котел. Звонко хохочет Нефела – она со своими облачными стадами как раз пересеклась с колесницей Гелиоса. В гости, небось, зовет.

И носятся по внутреннему двору брат и сестра в неравном бою: для одного – слепая ярость, для второй – наслаждение собственным превосходством, которое так приятно продлить.

Узоры шлема под пальцами, кажется, изменяются – нащупываю две фигуры в бою, потом двух змей, свившихся друг с другом… вот одно войско идет на другое…

– Зачем ты за ними наблюдаешь, невидимка?

Деметра спросила бы проще: «Тебе-то что за удовольствие?»

– Сколько ты видел их стычек – двадцать? Пятьдесят? Зачем?

– Жду.

– Чего?

– Когда сходство станет полным.

Кажется, она пристально изучает схватившихся в поединке брата и сестру. Финик у меня из-под локтя стащила потихоньку… тоже кажется.

Преимущество любимой дочери Зевса неоспоримо: бой воина и мальчишки. Мальчишка наскакивает, рвется, прикладывает все усилия, а воин играет – что еще сделаешь, с таким-то противником?

Вот с треском разлетается меч, и первенец Геры и Зевса летит задницей на каменные плиты.

– Мне помочь тебе встать, мужчина?

– Дура!

– Пожалуйся отцу. Скажи ему, как глубоко тебя ранят слова женщины.

Война вскакивает с яростным воплем, подхватывает какое-то копье и опять идет в атаку на мудрость – попытка за попыткой, смешно смотреть…

Нефела хохочет. Хихикает в кулачок златоволосая нимфа, пробегающая двор с амфорой. У котла булькает от смеха сатир – котел, кажется, тоже булькает… от смеха.

Во всем дворе невеселы только я и Ананка.

– Они меняются ролями, – шепчет Судьба. – Воин слишком уверен в том, что он воин, а потому начинает играть. Мальчик воюет, как воюют мальчишки, но он уже воюет, а не играет.

– Промахос изменила своей мудрости. Взгляни – она бьет беспечно. Рано или поздно она пропустит его удар.

– И ударит его в ответ по-настоящему, невидимка.

– Да. Ударит по-настоящему.

Во дворе юность бросается в атаку на мудрость, безумие – на опыт, упрямство – на хладнокровие.

Во дворе бьется недавно родившаяся война – и Ананка не смеет спрашивать меня, что ж я там такого вижу в неуклюжих движениях мальчишки, который вместо погремушки в первый же день после рождения взял в руки меч.

Мой, между прочим, уволок.

– Ты… ты!!

Война страшна. Летит, глаза незрячи от ярости, оружие полосует воздух, представь на месте воздуха воинов – и поймешь, как будет биться этот сын Зевса, когда вырастет.

Не только врагам – союзникам не поздоровится: со всех сторон тела…

– Ах… паршивец!

Натиск взял свое над опытом – на миг. Искусность проиграла силе. Беспечность обернулась промахом, и вот уже Афина держится за плечо, в глазах – непонимание, пеплос – прорван… Струйка ихора бежит по руке. Серые глаза медленно темнеют от гнева, подбородок грозно опускается вниз – и удар без промедления. Ответный. Настоящий, который не остановишь щитом.

Будь мальчишка смертным – хоронить было бы нечего.

Арес покатился по плитам двора колючим колобком – волосы-иголки так и замелькали. Поднял лицо, глядя на сестру.

Засмеялся разбитыми губами – со злобным счастьем.

– Я ж говорил – ты девка!

Промахос двинулась было к нему, но тут во дворе показалась Афродита, помахала рукой.

– Афи-и-и-и-ина-а-а! – призывно раскатил двор. – Мы с Гестией жде-о-о-м!