Живая память. Великая Отечественная: правда о войне. В 3-х томах. Том 3. - Каменецкий Евгений - Страница 46

От картошки в разорванном мешке тоже ничего не осталось. Раскололась и бутыль со спиртом. Ничего не смог донести Старшо́й умирающей роте.

В сердцах он с размаху бросил изрешеченный пулями термос в реку. Разбив ледок и наглотавшись воды, бесполезная посудина высунулась было ребром и тут же, словно со стыда, утонула, чтоб не терзать людям душу.

Зеке накинул на Чугунова шинель, тот обвел взглядом солдат. Они стояли перед ним по пояс в холодной воде со странно одинаковыми лицами.

— Факир был пьян — и фокус не удался, — подвел итог Зеке Шополай, сглатывая горькую слюну. Чугунов опустил мглистые глаза на дно окопа.

— А мы думали… — жалостливо завел Алявдин Иван.

— Одна думала! — оборвал его Старшо́й, отшвырнув Алявдина взглядом. Из глаз Чугунова подул сквозняк, и люди сразу расползлись по своим местам. Семен сел на бруствер окопа и махнул рукой. Потом он поднял голову и неожиданно улыбнулся:

— Маленькое недоразумение, хлопцы! Закурим, что ли, — сказал он, — чтоб дома не журились. — И вытащил из кармана масленку с махоркой.

— Давай, Старшо́й, это дело перекурим как-нибудь, — потер руки в предвкушении Шополай.

— Покурим — потянем, родителев помянем, — засветился Иван.

— Только, чур, по пять на взвод — весь припас, — предупредил Чугунов.

— Не мурыжь, давай уж, — встрепенулся нетерпеливый Швачкин.

Чуть ожившая рота дружно задымила. Старший сержант курил жадно, затягиваясь до ямин на почерневших, потрескавшихся щеках, в которых даже вода от растаявшего снега стояла, как в лужах. Затягивался, аж трещал табак и пламя трепетало на конце папиросы. Старшо́й запалил вторую самокрутку, смолил ее до губ, поглядывая прояснившимися глазами на свой берег, где по верхушкам сосен тащились темные облака. Чугунов передернул плечами, еще свернул себе полено, снял шапку и стал рассматривать на ней дырки от пуль, каждая из которых чуть не достигла цели.

— Обуй голова, простудишься, — улыбнулся из пухлых век Шополай.

— Эхма, жизнь… Застервозилась погодка.

— Да, паскудная погодка приключилась.

— Точно, Старшо́й, скурвилась зима совсем, от такого климата и лягушки могут схватить насморк. Дай-ка бычок досмолю. Сам-то весь позеленел, а тут хоть думай не думай: сто рублей не деньги.

— Деньги! — рубанул в глаза Шополаю Чугунов и, натянув на голову изрешеченную шапку, решительно встал. — Деньги! Ну, ротный, я пошел.

— Зря ты, Старшо́й, это: дважды судьбу не испытывай.

— Накормить солдата на войне — это самое важное, лейтенант! — вбил в меня Чугунов. — Посмотри кругом.

Я оглянулся… Сквозь пленку льда на дне окопа белели человеческие лица, на них призрак улыбки, конечно, погибая от холода и голода, мы думаем о доме, о близких и в последних видениях оказываемся там, среди родных.

Замечаю, что и другие солдаты, зажав в обмороженных пальцах винтовку, тихо застывают. Чувствую по себе, как у них от стужи останавливаются сердца, люди мало-помалу превращаются в трупы. Я трогаю бойца рукой. Тот колодисто валится на дно окопа белой замороженной мумией.

Смерть, еще недавно, во время боя, метавшаяся как угорелая по траншеям, теперь тихо ходит между нами и собирает обильную жатву. Теперь не наберется солдат и на взвод.

— Ну, что скажешь, лейтенант?

В ответ я только зашелся в бухающем кашле, согнувшем меня пополам.

— Ничего, не пропаду! — хлопнул Чугунов себя по колену. — А сто рублей — деньги! — засмеялся он раскатисто.

— На рожон лезешь, Старшо́й, — запечалился Иван Алявдин.

— Да черта ли — для меня еще пуля не отлита, снаряд не выточен! — лихо отмахнулся Чугунов. — А выбора нет: без горячего всем вам крышка, и немцы завтра же островок прикарманят — попробуй его потом отбери. Сколько людей положишь! Ну, шабаш, я пошел, пока мой кораблик не утащило, — указал Семен на потухшие сосны, уткнувшиеся в выемку берега. — Утащит их — как ножом отрежет от наших — тогда уж настоящая крышка. Двинулся! — Чугунов встал. — А вы тут потерпите малость: не помирайте, а то чего я буду зазря стараться. А островок этот, если немцы захапают, и не отобьешь.

Шополай пошел помочь другу выплыть в открытую воду. Они взяли топоры и пилы, оставшиеся у нас со времени постройки плотов, на которых мы форсировали Сож от нашего берега до острова, и захваченные с собой хозяйственным Иваном Алявдиным: «Пригодятся». Теперь ни одной щепочки от тех плотов не дожило.

Друзья отпилили от коренника обе пристяжных сосны, срубили верхушки, заострили конец, часть лап оставили для устойчивости. Чугунов лег на свое бревно, ухватившись за сучья. Зеке примотал его обмотками и спихнул в струю, под углом бьющую в остров и стремительно уходящую к нашему берегу. Чугунов сразу ушел на своей субмарине под воду. Шополая не взял: ослабел, мол, он, да и некуда.

— Господи! Го-споо-ди! — взмолился Алявдин, глянув на низкое небо. — Да помоги же ты нам, в конце-то концов! Мы же тоже немножечко люди… Что ты думаешь себе, господи! Не видишь разве? Помираем!

Бог отмолчался.

— Что тут твой бог? Тут и Сталин сам ничего не сделает. А ты — бог. И где он, твой бог?

— А бог его знает…

Временами есть совсем не хочется, и даже сама мысль о еде становится противной, но потом вдруг желудок щемяще схватывает сердце. Он умоляет что-нибудь подбросить ему, в топку моей жизни, иначе он отказывается от меня и больше ни за что не отвечает. Земля ведет себя подозрительно игриво, пытается безо всяких причин накрениться, а то и встать дыбом. «Но тогда, — без страха, а почти с радостью думаю я, — вода из траншеи выльется, и нам будет сухо и тепло». Но земля кренится, а вода не выливается, еще больше заполняет траншеи. Однако я знаю, что просто так не умру, потому что мне не положено умирать, поскольку есть приказ: «Держать остров!»

Я забылся в болезненном сне, накрывшем меня грязной дырявой кисеей, сквозь которую слышны обрывки разговоров:

— Не прорваться Старшо́му. Видишь, сразу три «рамы» барражируют, обнюхивают реку, как ищейки…

Сквозь сон я слышал канонаду, но проснулся не от бомбежки, а от прикосновения руки к моему плечу:

— Вставайте, товарищ лейтенант, — сказал Шополай. — Опять он продукты приволок. Ну, Семен, ну, змей хитрый, как он их купил, фрицев! А те бубухали во всякую шелупень, которую он им пускал в пасть, все наши помогали на берегу сталкивать всякие выворотни, а фрицы заглотнули наживку, как миленькие. Он и проскочил.

И верно, Чугунов был здесь. Он тяжело перевалился через край окопа, прямо в воду, брызги залепили ему глаза.

— Подымите, ребята, помаленьку… Тише, тише, — прохрипел старший сержант. Лицо его опухло, стало каким-то гипсово-серым, а губы фиолетовыми. Термос он обхватил обеими руками, как бы защищая его. Телогрейка на спине была вся изодрана осколками, из нее пучками лезла грязная мокрая вата.

— Разливайте сами, ребята. Суп горячий! Да вот и бутылка, возьмите. Из санвзвода прислали. Натуральный ратификат, погреться.

Мы кое-как вытащили из сведенных рук Семена едово и питье.

— А об меня, — говорил он, потирая затылок, — кажется, опять ударился снаряд, в самое темечко… И не выдержал — разорвался. Нет вроде бы ничего, голова цела, кажется. Гляньте-ка, братцы!

Солдаты осмотрели его. Старший сержант оказался цел, — только стеганку всю раскромсало, из нее лезла вата. Счастье было с Семеном и улыбалось в его глазах.

— Ну, как себя чувствуешь, Сеня? — ласково спросил Зеке, с преданным сиянием на лице.

— Дак как селедка в компоте, — во влажных глазах его переливалось торжество от такой редкостной удачи, переливалось и таяло. Он расслабленно сел и сказал: — Только вот вертун вскочил в голову. Тряхнуло порядком. Вот фрицы, туда их мешком по голове! Не нашего бога дети! Ну, кажется, все — турнул вертуна — все на место в мозгах стало.

— Эээххх! Жизня наша, как детская пеленка, — засмеялся Шополай: — Коротка и… я извиняюсь… Ну, давай перед супчиком, славяне, по баночке хряпнем! Эээхх, да хороша, проклятая, — огнем прошла! Кто только тебя выдумал?! Понеслась, пехота!