Живая память. Великая Отечественная: правда о войне. В 3-х томах. Том 3. - Каменецкий Евгений - Страница 35

В полдень перед моей койкой выросли сразу трое: лейтенант Карташов, водитель Заборенко или Заборин, сейчас не помню, и «младший Гусак». Приехали навестить. И это — при наступлении! Будто в мирное время пришли в больницу, да еще с гостинцами. С передовой! С ума сойти! Но, откровенно говоря, я и сам не верил, что отвалил окончательно из нашей части, что теперь у меня одна дорога — госпитали и Москва. Вроде приболел и вернусь к своей рации «Северку» и прочим делам.

Не рисуясь, скажу: не по Москве, родным или девчонкам московским, а по ребятам из мангруппы тоска переплелась вместе с болью. И тянуло не на Бауманскую улицу, бывшую Немецкую, а к городку Кросно, где меня ранило, к своим…

— Твое, — сказал Карташов и положил на стул рядом с кроватью мой вещмешок. С небогатым имуществом, письмами и дневником, который я вел тайно, нарушая запрет, тайно и от Карташова. Конечно, он прочел в моих глазах благодарность.

— И это тебе, — произнес Гусак, зардевшись и блеснув золотым оскалом. Он развернул большой сверток и положил мне на грудь. В нем оказалась миска, доверху наполненная горячими котлетами. — Таких здесь не получишь.

«Это уж точно». А грудь сдавило так, будто не миску со специально для меня изготовленными котлетами положили, а противотанковую мину.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Гусак, разглядев в моих глазах слезы. Будто через жидкое стекло смотрел на ребят. — И вот старшина велел передать. За все дни вперед. — И приложил тяжеленькую фляжку, которая знакомо булькнула.

Дома ждала мать, уже понимали ожидание бойца с войны сестренка, двое братишек, мал мала меньше, молилась за меня богу любимая бабушка, но кто, кто в целом мире, воюющем за бортом этого госпиталя, размещенного в польском балагане, ближе склонившихся надо мной фронтовых товарищей?

— Я вернусь, я обязательно вернусь, ребята! — прошелестел белыми губами, и они согласно кивнули.

Подошла старшая медсестра. Молодая красивая блондинка, стройная фигура перехвачена в талии тугим поясом, под белоснежным халатиком на плечах выпукло обозначились три офицерские звездочки.

— Ну, как у вас дела?

Я попросил достать из тумбочки мой «остаток» коньяка, который она разливала по кружкам, обходя раненых, а мне почему-то оставила с полбутылки. Она принесла три кружки, разлила грузинский поровну на троих, исключая меня и себя. Потом все же плеснула немного и в мой стакан из фляжки, и себе. И мы все выпили. За ее здоровье. Хотя она на свое никак не могла пожаловаться, эта здоровая красивая женщина, предмет всеобщих воздыханий.

— Хорошо устроился, хлопец, — заметил Гусак и подмигнул на медсестру.

Я не пожелал ему такого «устройства». Даже бок о бок с очень-то доброй ко мне молодой женщиной.

Больше я никогда их не встречал.

Вячеслав Гриневский. Мне часто снятся те ребята…

Снятся. Являются друзья военных лет во сне и наяву. С годами встречаю их все реже и реже… Время властно: «иных уж нет, а те далече». А повидаться хочется очень. Ведь на белом свете нет ничего сильней и крепче фронтовой дружбы. Вот и ждешь встречу.

Такие встречи нужны как кислород. Сама душа их просит. Уносишься мысленно в то военное лихолетье и будто молодеешь. И не дай бог, чтобы ниточка, связывающая все пройденное и пережитое, как-то вдруг оборвалась. Возвращение в прошлое, в дороги исхоженные, видать, нужно еще и для того, чтобы одолевать каменистые тропы неустроенного настоящего, да и себя как-то не потерять…

Вот и обращусь к одной фотографии, которая возвратит нас в памятное лето 1944 года, когда моя родная 7-я гвардейская армия, пройдя от Сталинграда сотни огненных верст, перешагнула через госграницу и подошла к предгорьям Карпат.

История с этой фотографией получилась занятная. Мой коллега, фронтовой фотокорреспондент, запечатлел встречу, о которой и пойдет речь, дал на память снимок, а он у меня где-то затерялся. Как-то я приобрел первый фундаментальный шеститомник о Великой Отечественной и в третьем томе обнаружил тот самый снимок. Он почему-то (может, по недосмотру издателей) был отнесен ко временам боев на Курской дуге, а не к следующему лету, когда и состоялась Ясско-Кишиневская операция. Досадно, конечно, за подобные промахи. Но позже, когда вышла в свет двенадцатитомная история той же войны, неточность с фотографией была исправлена.

В девятом томе, на странице 103, где говорится о ходе подготовки к упомянутой операции, есть вот такое свидетельство:

В войсках 2-го Украинского фронта «большое внимание уделялось пропаганде боевого опыта. При этом использовались самые разнообразные формы и средства: печать, беседы, лекции и т. д. Активное участие в этой работе принимали бывалые воины. Так, политотдел 7-й гвардейской армии во время подготовки Ясско-Кишиневской операции организовал встречу гвардейцев — участников Сталинградской битвы с молодыми воинами негвардейских частей. Созданные из ветеранов группы посетили многие части армии, бывалые воины провели беседы с молодыми солдатами и сержантами, выступили на различных сборах. Большая работа велась с новым пополнением».

Если вы посмотрите на репродукцию упомянутого фото, то на его заднем плане заметите офицера, стоящего во весь рост с блокнотом в руках — это ваш покорный слуга. А дело в том, что я был вызван к начальнику политотдела армии полковнику Зыкову. Пришел, доложил по всей форме:

— Начальник отдела армейской жизни газеты «За Родину» гвардии майор Гриневский по вашему приказанию прибыл.

— …Армейской жизни, говоришь? Это что-то необъятное. А если конкретно? — спросил меня полковник.

Ответил, что отдел занимается прежде всего освещением боевой деятельности войск, героикой во всех ее проявлениях, боевым опытом, гвардейскими традициями и еще многим другим…

— Так это как раз то, что нужно. Тебе, милейший, и карты в руки. — Тут же объяснил, что требуется от газеты — ежедневно давать портрет сталинградца с его живым рассказом о пройденном и пережитом.

…Небольшой, с солнечной полянкой дворик у штаб-квартиры командарма. На полянке разлеглась орденоносная гвардейская команда из «морозовской» (81-й гвардейской) дивизии. С минуты на минуту должен появиться командарм — Михаил Степанович Шумилов. Вот он показался в дверях — большой, грузный уралец. Шел не один — с членом Военного совета и еще какими-то чинами. Вспорхнули разом ребятки, построились. «Хозяин» выслушал рапорт офицера из дивизии и попросил представить ему каждого сталинградца. Обратил внимание на то, что грудь почти всех украшена солдатской Славой — орденом, введенным не так давно, но уже получившим в войсках высокое признание, как отличие, подчеркивавшее храбрость и отвагу, характерные для наступательных боев.

Командарм каждому пожал руку, поблагодарил за отменную службу. Отошел от строя, окинув еще раз взглядом команду, и, довольный, произнес знакомым шумиловским окающим баском:

— Скажу откровенно, порадовали вы меня своим бравым видом, гвардейской статью, да и делами славными. Пройдено вами много. И достойно пройдено! Но до окончательной победы еще далековато. Нас ждут нелегкие дела. Потому и обратились к вам, чтобы помогли командирам нашим подготовиться к грядущим боям. Давайте-ка устраивайтесь поудобней рядком, да и поговорим ладком…

И потекла беседа. Не первая и не последняя в практике командарма. Помнятся сборы у волжского берега с разведчиками, снайперами и танкистами прямо в их расположении. Были такие беседы и на Курской дуге, когда требовалось создавать прочные районы обороны; перед форсированием Днепра… Я уже не говорю о встречах по поводу всякого рода парадных торжеств — вроде вручения гвардейских знамен дивизиям и полкам. На каждом этапе, если позволяла обстановка, командарм считал необходимым высказать людям то, что волновало его и что требовалось от них, чтобы успешно решить стоящую перед армией трудную задачу…