Клятва Тояна. Книга 1
(Царская грамота) - Заплавный Сергей Алексеевич - Страница 80

Она намного ниже Ивана Великого, с нее не видно вершины мировой горы Алтын ту, зато виден родной очаг, священная роща-кладбище в карагайнике и тропинка к ней. Давно не ходил Тоян по этой тропинке, давно не беседовал с душами предков. Как бы не обиделись они, как бы не подумали о нем плохо…

Сургут копошился внизу, как стадо в загоне, всхрапывал, перетекал с места на место. Здесь шла своя жизнь, не такая, как в Эуште. Совсем не такая. За время пути Тоян присмотрелся к ней, многое понял и принял, но сей час она раздражала его, мешала радоваться и печалиться мысленной встрече с родным далеком.

А Баженка Констянтинов в это время о родной далечине думал — о Северских землях, где вырос, о Малом Каменце, где ходил в померщиках, о Трубище, возле которой встретил Даренку, и так тоскливо ему сделалось, так неприютно, хоть плачь. Неужели он больше никогда туда не вернется, не услышит теплый шелест дубрав, не увидит белых хат с аистами в гнездечках? Разве те благодатные места с этими суровыми дебрями сравнить? Они как омут, который засасывает и засасывает. Сам в него сгоряча сунулся и Обросимов за собой потащил. Где они? Где Даренка? Не по силам им такая дорога. И ему не по силам. Не успел после сургутского перехода одыбаться, в новый идти надо. С вечера его об этом Василей Тырков упредил, де как только примем шерть у Тояна, отправишься с ним на Тоом, не медля. Дело сугубо важное — князя с честью до Эушты сопроводить, место для крепости толком разведать, а после, до прихода судовой рати, наронять с тояновыми людьми побольше леса для городен и острожной стены. В помощь Баженке Тырков отряжал посыльного человека Ваську Паламошного, уставщика над плотниками Назара Заева и еще трех казаков — по его выбору.

— Так я же к Кирилке Федорову приставлен, — попытался отговориться Баженка. — Или его тоже на Тоом взять?

— Его на моем попечении оставишь! — отрезал Тырков, но тут же смягчился: — Не я тебя выбрал — Тоян. Видать, показался ты ему, парень.

— Да мы с ним двух слов не сказали, Василей Фомич.

— Вот и скажете. У службы не спрашивают, нравится она или нет, ее исполняют.

Обидно стало Баженке — не вещь он, чтобы передавали его от одного начального человека к другому, но и утешительно — сперва Нечай Федоров его заметил, теперь Тоян Эрмашетов. Значит, есть за что…

Пономарь Матюша терпеливо ждал, пока Тоян с казацким десятником намолчатся. Его мысли улетели за Салму, в потайное место с двумя дуплами диких пчел. Пора побывать там, посмотреть, как они зиму перезимовали. Ведь нынче день святого апостола Пуда[343]. Об это время принято на Русии готовить пасеки, доставать из-под спуда пчел.

Падок Матюша до таежного меда, а больше до земных красот, которыми тайга дарует. Тянет его на волю, подальше от мирской суеты. Где еще такое соединение чистых звуков услышишь? Где научишься так легко и упоенно повторять их в колокольных звонах?

Ныне сбегать за Салму не удастся. Впереди заутреня, а между ней и обедней надо обзвонить сургутский народ к тояновой шерти.

Матюша переступил с ноги на ногу, вздохнул негромко.

— Что вздыхаешь? — чуть слышно спросил у него Баженка.

— А кто его знает? — пожал плечами Матюша. — Терем божий вздыхает, и я с ним.

— Терем?

— Ага, — пономарь обратил лицо к нему. — От него живем, на призорном месте. Он для всех един. За чем пойдешь, то и найдешь. Что увидишь, то и будет.

— Ты-то что увидел?

— Я же говорю: терем…

В первую минуту Тоян подосадовал на их шепоты, потом заинтересованно прислушался. Малопонятный для него разговор, зато верный: за чем пойдешь, то и получишь…

День разгорался медленно, будто нехотя, и вдруг заторопился. Небо разом просветлело. Солнце выпуталось из серой пелены. Побежали по земле изломанные тени. Сургут наполнился движением. Теперь он напоминал разворошенный улей.

Пономарь Матюша вновь поднялся на колокольню. Для начала качнул язык малого перечасного кампана, потом тронул лебедя и полиелей, а уж после ударил в большой зазвонный колокол. И полились над крепостью призывные звуки. Будто церковный хор вынес наверх сильный и раздольный голос певчего. Голос этот призывал: собирайся, народ, на дело неурочное, на важное дело, на государево!

Хоть и нету слов у матюшиных колоколов-кампанов, а каждый понял, о чем они глаголят. Побросали люди свои занятия, к Троицкой церкви отправились. А там уже тесно, шумно, толкотно. Каждому хочется вперед протиснуться, поближе к медвежьей шкуре, на которой Тоян шерть давать будет. Кабы не казаки, ставшие на пути заслоном, затоптали бы его в клочья, на подошвах по Сургуту разнесли.

Но тут подоспел тюменский атаман Дружина Юрьев, гаркнул на самых ретивых, и давка вмиг прекратилась. По его же указке сургутские казаки перешли на одну сторону прицерковного места, заверстанные на Томское ставление — на другую, остяки — на третью. Уезд-то сплошь остяцкий. Без них на таком деле никак нельзя.

Первым среди остяков поставили ближнего князьца Бардака, старого уже, подслеповатого, рядом Никому Атырева. Он тут навроде татарина, потому как впал в мухаметянскую веру и еще восемь своих сородичей в нее утащил. Тояну, поди, приятно будет единоверца увидеть. Рядом с Атыревым занял место толмач Ертик Новокрещен. Он один из остяков постоянно в крепости живет. По вере — православный. Остальные — идольщики, пришли в Сургут по своим делам: одни послабления на извозах просить, другие жен и детишек из заклада выкупить, третьи — на торги. Вот и получилась целая толпа…

Пономарь Матюша перестал играть колокольными веревками и теперь зорко следил за тем, что происходит перед Троицкой церковью. Всем на площади места не хватило, и тогда самые отчаянные устремились на ближайшие ограды, крыши, крепостную стену. Их никто не останавливал. Ободренные этим, полезли наверх не только молодые, но и сивобородые служаки, и даже две бойкие девки на Гостиный двор влезли. Жаль, не разглядеть, кто имянно.

Дождавшись, пока установится полный порядок, Матюша ударил в перечасный колокол: пора, мол! И тот час от съезжей избы выступили лучшие сургутские люди во главе с Федором Головиным, Гаврилой Писемским и белым (приходским) попом Силуяном. Рядом с Писемским твердо ставил шаг Василей Тырков, рядом с Головиным легко вышагивал Кирила Федоров Он был молод, статен, красив. Из-под шапки-полубоярки пышно выбивались русые кудри, золоченый кафтан ладно облегал тугое пружинистое тело, сафьяновые сапоги придавали его походке легкость и стремительность.

Обозники старались не смотреть на Кирилу — за три без малого месяца насмотрелись. Всяким видели его — шелапутным и разумным, простым и кичливым, а на Сургутском переходе — ерепенистым и растерянным. Зато сургутским людям Кирила в новинку. Так и въелись в него глазами. Ишь орел, при его- то молодых годах, а уже обозный голова! Заслужил, видать… Но для тех и для других главная кирилкина заслуга в том заключается, что он — сын самого Нечая Федорова, управителя Сибири. Будто это Нечай Федорович рядом с сургутским воеводой идет, вполголоса обмениваясь с ним попутным словом.

А вот и Тоян со своими людьми. Он подошел с другой стороны — от Гостиного двора. Возле медвежьей шкуры остановился, приложил руку к груди.

Воевода Головин ответил ему тем же.

Тогда Тоян снял шапку и пал на колени, но так пал, что ни один мускул на его смуглом лице не дрогнул, а прямая спина еще прямее стала.

Из сургутского ряда выступил вперед дюжий казак Еремей Вершинин. В руке — обнаженная сабля. Навстречу ему, из томского ряда, шагнул такой же детина Петруша Брагин. Он вздел на конец вершининской сабли краек свежеиспеченного ржаного хлеба, бережно присыпал его солью. И вознеслась та сабля с хлебом над гордо вскинутой головой Тояна.

Тем временем Кирила Федоров развернул шертеприводную запись. Вычитывать ее положено сургутскому писчику, а не высокому московскому гостю. Но Кирила в Сибирь не только гостем пришел, послужильцем тоже. Обозным дьяком успел побыть, обозным головой, теперь обрядным писчиком захотелось.