Клятва Тояна. Книга 1
(Царская грамота) - Заплавный Сергей Алексеевич - Страница 77

Пригорюнился Кирилка. Обидно ему стало. Ведь ни разу в обновки не одевался. Вот так всегда: матушка — вдоль, а родитель — поперек. Занимался бы своими сибирскими делами, а в домашние не лез, так нет же, все поучает, поучает…

Едва затворилась за отцом дверь, откуда ни возьмись стоит подле Кирилки верная ключница Агафья Констянтинова, ласкает его утешительным взглядом.

— Смирись, соколик! — говорит. — Како сказал батюшка, тако и надо исполнить. Его слово — закон!

— И ты туда же? — досадливо отмахнулся от нее Кирилка. — Ворона!

— И я, свет ты мой ясный, и я старая… Теперь дальше послушай, голубок. Како сказала матушка, тоже исполнить надо. Ее сердцем дом полнится. Она тут хозяйка!

— Не пойму я тебя, Аганька. То смирись, то не смирись…

— А ты и не понимай, детушка. Ты слушай. Запрет тебе от Нечая Федоровича был: в свой сундук повыкинутое им не брать. А на баженкин сундук никаких таких запретов не было. Вот тебе и случай, милостивец ты мой, несмиренное смирить. Так-то никому обиды не будет.

— И верно, — повеселел Кирилка. — Эк ты ловко удумала…

Кабы не Агафьин племяш, Кирилка давно бы в золоченом кафтане щеголял. Еще в Переяславле-Залесском сунулся он за своим добром к Баженке, а тот в ответ: ничего-де не знаю, каждый своему сундуку хозяин, а Нечай Федорович не велел в походе наряжаться и иметь при себе кремлевское платье. Никакими уговорами его не пронять. Строптив оказался, упрям, прямословен. Даже в Соли Вычегодской и Соли Камской не дал перед Строгановыми во всем превосходстве показаться. И перед Артемием Бабиновым в Верхотурье.

Мало-помалу привык Кирилка к походной жизни, перестал тяготиться простой едой и одеждой, смирился с властью Баженки Констянтинова, приставленного к нему отцом для догляда, а после Тюмени всякие надежды на перемены в жизни потерял. И вдруг на тебе — должность обозного головы на него с неба свалилась. И чин сына боярского. По такому случаю и нарядиться не грех.

На этот раз Кирилка не стал дозволения у Баженки спрашивать, сам в его сундуке похозяйничал.

К его радости, кафтан и не помялся совсем. Стоило его покрепче тряхнуть, складки разошлись, меховые покромы распушились, золотое шитье засияло. Облачился Кирилка в обновки и почувствовал себя легким, сильным, полетным. Вот уж истинно — обозный голова! Не то что этот литвин Иван Поступинский. Посмотреть на него со стороны — тьфу! — мятый, грузный, затрапезный. А ведь доходы у него немалые. Мог бы на доброе платье раскошелиться. Так нет, скаредничает. А за ним — другие. Примера перед ними хорошего нет. Ежели тут Сибирь, в дерюге ходить, что ли?..

Кирилка сделал величественную позу, потом другую, третью. За этим занятием и застал его Баженка Констянтинов. Ничего не сказав, молча замер он у порога. Стоит. Сопит. Смотрит.

— Ну чего уставился? — не выдержал Кирилка.

— Да вот размышляю, чем это кафтанишко на тебе подстегнут?

— Выдрой. Чем же еще?

— А со стороны посмотреть, будто чванью.

Щеки Кирилки предательски заалели:

— Но-но, говори, да не заговаривайся!

— Я же сказал: будто… — усмехнулся Баженка. — Вздулся, как водяной пузырь. Смотри, не лопни!

Растерялся Кирилка: никогда прежде меж ними таких слов не было.

— А ну как я и вправду возобижусь?

— Возобидься! — подзадорил его Баженка. — Погордыбачь, как в Тюмени с Антипкой Буйгой. Ты ведь теперь обозный голова. Тебе все мочно. Дорвался до чужого сундука, родительским наказом пренебрегаешь. Думаешь, в счастливой рубахе родился?

— В какой есть! — не задержался с ответом Кирилка. — Я ее у Бога не крал, она сама на мне взялась! И на обоз я не рвался, вы с Поступинским сами меня к нему подталкивали… Чтобы отцу моему услужить.

— Ишь, как заговорил, — отвалился от стены Баженка. — Да Нечаю Федоровичу услужить — святое дело. Тебе-то за что?.. Эх, Нечаич, Нечаич. Не тем себя тешишь. Не об том говоришь. Тебя Поступинский давно заждался, обоз сдавать, а ты вон он — собой налюбоваться не можешь. На гордыне и не такие, как ты, спотыкались. Я бы на твоем месте старый кафтан надел да к Поступинскому поспешил, да бухнулся ему в ноги, де наставь меня, как ловчей и сохранней обоз в Сургут довести…

— Я — на своем месте, ты — на своем! — отрезал Кирилка. Да и некогда мне переоблакаться. Так пойду!..

Поступинский встретил его отчужденно. Начали они считать коней, грузы, сани, обозников, да все невпопад. Поступинскому кирилкин кафтан мешает, Кирилке — его неодобрительные взгляды. Возревновал опытный служака к молодому паничу, обидно ему стало обоз в праздные руки отдавать. Ведь это он, Иван Поступинский, от Москвы идучи, чуть не вчетверо его прирастил. Был обоз, а стал обозище, намотался, как снежный ком на лепную горсточку. Сколько сил в него вложено, сколько душевного огня и переживаний… В Кирилу Федорова тоже… А он этого не понимает. Изоделся не к месту, мыслями по сторонам блуждает.

Кое-как закончили они расчеты.

— Будь успешен, Кирила Нечаевич, — пожелал напоследок Иван Поступинский. — Зря не заносись… А как будет Тоян на Сургуте государю нашему шертить[336], брось рядом сю монету, — с этими словами он протянул ему серебряный грош. — Примета такая есть — монету на счастье бросить, дабы сургутский конец нашей дороги с московским началом связать. Скажешь при сем: это от Ивана Поступинского, он де в моем лице все видел и слышал и службу свою честно сослужил…

Принимая грош у Поступинского, Кирилка хотел подтрунить над ним, де литовской монетой русийские концы не свяжешь, давай московскую, но Поступинский опередил его:

— А кафтан этот до Тоянова слова побереги. На Сургуте он уместней будет. Там ты — не просто ты, там ты — Москва!

Сказал, как припечатал. Пришлось Кирилке спрятать обновки и спешно заняться обозными делами.

А дел много. Надо всех обозников приодеть да приобуть, на год хлебное и денежное жалование получить. Хорошо, второй тобольский воевода Никита Пушкин его неопытностью не воспользовался, велел все выдать сполна, без изъянов. Еще и помощников предложил — для устройства добавочных саней.

— У меня свои плотники есть, — сдуру отказался Кирилка. — Из Меркушинской судостройной слободы прибраны. Мастера! Чего им зря прохлаждаться?

Но Василей Тырков его тот час поправил:

— Бери!.. Своих ты дорогу на Юган ширить пошлешь. Для пищального ходу.

— Так нет же у нас пищали, Василей Фомич!

— Нет, значит будет. По государевой грамоте она от Тюмени нам расписана. А к ней двести ядер железных, да триста ядер свинцовых, да десять пуд зелья[337], да столько же свинца. На простых санях такие клади не уместишь. Тут крепкие помосты надобны. Да чтобы каждый на четырех полозьях стоял, без опрокидки. Из-за тех помостов и замешкался на Тюмени атаман Дружина Юрьев. Он за нами вдогонку пойдет. Смекни, как лучше для такого случая дорогу с переправами навести. А я тебе проводника хорошего дам…

Кирилка и рад стараться. Кликнул Афанасия Назарова, уставщика над плотниками: вот тебе дорога, вот проводник. Что хочешь делай, а чтоб завтра тут войсковой обоз пройти мог, не меньше…

Переправу через Туртас Кирилка велел налаживать другому уставщику — Назару Заеву, а Баженку Константинова к ним приставил. Незачем ему на обозном дворе отираться, не в свои дела лезть, поперечничать. Пусть за плотниками дозирает, а не за Кирилкой. Очень уж большую волю Баженка себе взял. Как бы не свалиться под нею…

Едва отбыли из Тобольска плотники, высоко в поднебесье заворочались громы. Как-то вдруг серая темень черною сделалась. И раз, и другой, и третий прожгла ее молния. С новой силой ударил гром, и посыпался на Тобольский город редкий моросящий дождь. Время от времени из него выскакивали градины, но тут же истаивали, прикоснувшись к живому.

— Свят! Свят! Свят! — всполошились обозники. — Видывана ли гроза о сии поры? Кабыть нечистый ее наслал.