Падение Света (ЛП) - Эриксон Стивен - Страница 203

Вренек пожал плечами. Видя, что это не помогает, затряс головой.

— Пользуемся тем, чего не понимаем, — скривил губы лорд. — Простое послание, простая метафора. Используем то, чего не понимаем. Изобретая правила, чертя карты и списки, мы забываем метафору. Разум замкнут в клетку рассудочности, царство его весьма скромно. Царство самообманов и предубеждений, позиция нарциссизма, любые правила и нормы служат для возвеличения того, кто ими пользуется. Не в том ли единственная цель всех бессмысленных упражнений? — Он ткнул во Вренека пальцем. — Поэт задирает ногу и ссыт на всех! Вот мясо, мясо кровоточит, кровь горяча, кровь заполняет чашу ладони. Использовать ее — значит убить ее, убить — вот преступление. — Он опустил солдата на самый край канавы. — Мой тупой поборник неразумия. Ну, как тебя звать?

— Вренек.

— Давай, славный Вренек, выбирай своего поборника.

Вренек выбрал одного солдатика и поставил напротив фигурки лорда. — Так, милорд?

Старик нахмурился. — Я должен выбрать еще одного.

— Двое на одного?

— И что? Один из моих умрет.

— Как мы устроим сражение магией, милорд?

— Как? Разумеется, броском костей.

— Как вы узнали, что один ваш умрет?

— Магия требует мяса, Вренек. Кровь в руке тепло уходит, что-то сломано, что-то умирает. Непростительное преступление.

Милорд уставился на солдат. — Милорд, мы боги?

Старик фыркнул: — Куда меньше, меньше себя самих. Игрушечные солдаты и куклы, марионетки и скучные записки. Мы завистники и злобные манипуляторы. Полные тайных целей, расточаем свои жизни ради причуд. Полные безнадежного отчаяния, выковываем уроки — но кто смотрит? — Он горько, едко засмеялся. — Всё в отходы, милый друг, всё в шлак.

Старик зарыдал. Выждав, Вренек схватил второго вражеского мага и повалил лицом в грязь.

* * *

— Скоро, — сказал на скаку лорд Вета Урусандер, — начнется таяние. Вода наделена волей, и воля ее вовсе не случайна. Она находит кратчайшие пути в низины, туда, где сможет отдохнуть. Когда ручьи выходят из берегов, потоки сливаются в реку, вода всё выше. Выплескивается и находит убежища в лощинах и колодцах, ямах и канавах. Ребенком я сильней всего любил время разливов. Эти пруды холодной, ледяной воды — в ней появлялись водяные жуки, откуда — не знаю, но жизнь им была отведена краткая, ибо пруды постепенно высыхали.

Ренарр ехала с ним бок о бок. Они не остались в авангарде Легиона. Далеко впереди Хунн Раал и его капитаны командовали ощетинившейся головой армии, сразу позади скрипела карета верховной жрицы Синтары, в которой сидели также одноногий Сагандер и юная Шелтата Лор. Инфайен Менанд скакала около кареты. Ренарр и командующий оставались как бы наедине.

— У меня был кувшин, — продолжал Урусандер. — Целыми днями я ловил жуков и отпускал в ручьи. Всего сильней мне хотелось спасать их мелкие жизни. Видишь ли, в отличие от жуков я знал будущее. Это налагало ответственность, пусть я был молод. Долг. Я не мог стоять в стороне, сдаваясь жестокой природе.

— Водяные жуки, наверное, размножались в оставшейся грязи, их яйца ждали следующего разлива.

Урусандер вдруг замолчал.

Ренарр обернулась, чтобы увидеть маршировавшую сзади роту. После полуденного отдыха солдаты надели доспехи, приготовили оружие. Разведка доложила: враг скапливается на южной стороне низины. Похоже, никто не заинтересован оттягивать битву. Завтрашняя заря не принесет света — не здесь, так близко от столицы. И все же Ренарр немедленный бой казался опасным. Солдаты устали после похода.

— Значит, я убивал, думая о милосердии? — резко сказал Урусандер.

— Ты был ребенком, да. В таком возрасте мы легко играем в богов и богинь. Сделай рытвину на краю, осуши лужу. Вороши ил и грязь, тревожа обитателей дна. Мы несли лишь угрозу живности, даже не знавшей о нас. Губили жизни, проявляя бездумную волю. — Она помолчала, пожимая плечами. — Таяние создает мир разливов. Год за годом. Все, что ты изменял, постепенно вернулось на круги своя. Ты же вырос телом, ушел дальше, к более взрослым делам, взрослым интересам, взрослым желаниям.

— У тебя голос старухи, Ренарр, не молодой женщины. Рядом с тобой я чувствую себя малышом. Где ты взяла мудрость? В шатрах шлюх? Вряд ли.

«Может, Урусандер, под жадной тяжестью твоего сынка. Вот тебе самозваный божок, хотя далеко миновавший возраст детских заблуждений. Взгромоздился на меня, сунул внутрь, слыша тихий возглас боли и видя двойное отражение в глазах. Так любая женщина, которую он брал, видела этот неистовый взгляд — мальчишку, не сумевшего отыскать в себе мужчину. Никакой торчащий член не мог даровать ему эту привилегию.

Для твоего сына, Урусандер, любая женщина была шлюхой».

— Ты спутал возраст с мудростью, — ответила она. — Шатер шлюх был мне храмом. Благие мгновения скопились в целые года. А клиенты бросали мне бесполезные монетки, думая, будто совершили удачную сделку, избавились от грустной, неприятной правды. Подумай, сир, какой жалкой неудачей становится секс без любви. Половой акт оскверняет тело и душу, все их стоны и вздохи в ночи не заменят того, от чего они добровольно отреклись.

— Отчего же отрекались те мужчины и женщины?

— Ну, думаю, от достоинства.

— Всего лишь?

— Нет. Если душевная близость — благо…

— Да?

Ренарр отвела глаза, делая вид, будто услышала неожиданный звук сбоку. Это помогло спрятать нежданную, неприятную ухмылку. — Слишком хрупкое. Слишком хрупкое благо для нашего мира. — Улыбка не хотела уходить, напоминая о множестве горестей и страданий. Наконец она погасла. Ренарр снова могла повернуть голову, показывая мужчине спокойный профиль.

— Ты смущаешь меня, Ренарр.

— Годы усердного обучения принесли мне нежданный дар. Но и ты с ним знаком. Поглядеть на нас: две хладнокровных сироты. Корни подрыты чужеземными идеями, неожиданными открытиями и ужасными озарениями. Твоя вечная жажда справедливости, сир, лишь кружит у тайны простых истин. Мы всегда думаем, как судить других, не себя. Так добродетель делается оружием, так мы радуемся, видя чужую кровь.

— Соблюдение законов — единственный путь цивилизации.

— А в неизбежных исключениях лежит падение цивилизации. — Она покачала головой. — Мы уже спорили, но я снова говорю тебе: пусть любой закон подчинится внутреннему достоинству. Вот один-единственный закон, сир. Уважение к любому гражданину, любому порабощенному скоту, любой добыче охотника — нельзя отрицать все нужды, но, служа им, нельзя забывать о трагедии тех, что нам служат.

— Народ не настолько просвещен, Ренарр, чтобы думать так.

— Ты осудил, ты исполнился негодования.

— Возможно, слишком многие заслуживают лишь негодования.

Ренарр кивнула. — Да. Слишком много богов и богинь в нашем мире и во всех остальных.

— Я лишь фигура на носу корабля, — сказал Урусандер.

Ей не было нужды отвечать. Слишком все очевидно для долгих разговоров.

— Я боюсь Хунна Раала, — добавил старик.

— Как все мы.

* * *

Сагандер ерзал, слезящиеся глаза вновь и вновь искали несуществующую ногу. Он облизывал губы, то и дело отпивая из фляги, которая лежала во внутреннем кармане рясы. Карета трясла седоков, иногда ее перекашивало на скользком покрытии дороги. Стены скрипели, ставни дребезжали, дюжина фонарей дико качалась на крючках. Каждое колебание заставляло старца морщиться.

Опустив веки, верховная жрица следила за самозваным историком Лиосан. Здесь, в священном храме на колесах, она даже так могла прочесть самые его тайные помыслы, лениво копаясь в них. Любая мысль светится злостью и брызжет ядом, затягивается в дикую воронку измены. Измена — вот самое ядро души бедного Сагандера. Виноват лорд Драконус. Виноваты погибшие погран-мечи. Виноват побочный сын Драконуса, Аратан. Но она сумела увидеть удар в голову Аратана, заставивший мальчишку выпасть из седла, ошеломившего его до беспамятства. Видела атаку лошади, видела ломающие кость копыта.