Круги в пустоте - Каплан Виталий Маркович - Страница 140

Само же начальство, энергичный Оорта-ла-Мирру, мотался повсюду на гнедом жеребце, отдавал короткие распоряжения и вновь исчезал. Один раз, появившись рядом, строго погрозил Митьке пальцем и что-то на ухо сказал старику. Тот поглядел на него с сомнением, но все же кивнул.

— Вот что, Митика, — обернувшись к нему, сказал Тми-Наланси, — сейчас мы с тобой пойдем в подземелье, в темницу, людей выпускать. Ты там уже был, поэтому пригодишься. — Вдвоем пойдем? — поежился он, вспомнив того страшного немого узника.

— Ну, не совсем, — сухо улыбнулся Посвященный. — Возьмем пару десятков воинов. Мало ли… И смотри у меня, без фокусов чтобы. Ты еще успеешь совершить подвиги. И потому меч свой в ножны спрячь… не обнажают клинка без дела, знаешь ли.

Ход в подземелье долго искать не пришлось. Ни магических камней, ни молитв к Единому не потребовалось. Нашелся проводник — испуганный небритый дядька с запекшейся под губой кровью. Его нашли в темной коморке, где, поставленные одна на другую, едва ли не до потолка громоздились скамьи, висели по стенам цепи, валялись в углу мотки веревок и факелы. Задвижка, на которую сдуру понадеялся дядька, не выдержала и одного хорошего удара ногой, дверь слетела с петель, а дядька, заполошно воя, повалился на колени, тычась лбом в чисто выметенный пол. Кем он был — стражником, палачом или простым прислужником, выяснять не стали. Успеется. Запасшись факелами, двинулись вслед за ним по винтовой лестнице. Десятник Симлиу на всякий случай накинул проводнику на шею веревочную петлю — чтобы не вздумал улизнуть в какой-нибудь боковой проход.

Вскоре лестница кончилась тяжелой, окованной бронзовыми полосами дверью. Дядька виновато обернулся.

— Прошу пощады, почтенные господа, только ключей у меня нет. Я ж кто, презренный раб, принеси-отнеси и все такое, откуда у меня ключи? Не извольте гневаться…

— Подвинься, пропадающий, — небрежно заявил один из воинов, выходя вперед. — Без тебя управимся.

Он ласково ощупал пальцами замочную скважину, присел на корточки, зачем-то дунул внутрь. Непонятно откуда в руке у него появилась толстая, по-хитрому загнутая проволока, воин сунул ее в черную дырочку, осторожно повернул — и раздался тихий щелчок, вроде как ломается сухая ветка или кость.

— И всего-то, — пренебрежительно заявил воин, отходя в сторону. — Можно открывать.

— Это Имли-Лаотни, — шепнул Митьке Посвященный. — Добрый слуга Единого, а до обращения своего к вере — знаменитый сарграмский вор. Как видишь, даже злые навыки по воле Господа нашего обращаются ко благу. На самом деле, конечно, главный запор был не этот, а заклятье «преграды». Но сейчас все заклятья лопнули. Вот это, — указал он на висящую у него на шее деревянную рыбку, — силой Бога Единого разрушает магию.

Митька кивнул. Таких «рыбок» он видел и раньше — на корабле. Зарубленные тела на палубе, темные струйки крови… и единянские «рыбки» на шеях мертвецов. Рыбки, про которые Хьясси сказал, будто они ненастоящие. Не из красного дерева. Хьясси… Широкий, волнообразно изогнутый нож в руке кассара. «Не делайте этого, господин!». Пронзительный детский крик, острый запах крови…

Дверь широко распахнули, изнутри, из темного пространства, дохнуло спертым подземным воздухом. Запалили факелы, Тми-Наланси нараспев произнес:

— Услышь нас, Творитель добра и воздаяние злому. Благослови дело наше, защити от всякого коварства вражия, разрушь воздвигнутые противящимися тебе стены, стены каменные и стены в душах живых. Избави страждущих от непосильного бремени, очисти и наши сердца, дабы ничто темное не примешалось к делу воздаяния Твоего. Сопутствуй нам, Праведный… да будет так.

И, растянувшись узкой цепочкой, все двинулись во тьму, откуда тянуло зябкой сыростью. Митька шел в середине, рядом с Посвященным, который время от времени поглядывал на него — не собирается ли снова куда-то улизнуть?

Митька не собирался. Гулять в одиночку по этим гадким дырам, без факела, без волшебного изумруда — да нафига ему такое удовольствие? К тому же летучие мыши… бр-р… И зачем? Только чтобы всем им показать, что нечего за ним присматривать, что он не маленький ребенок, нуждающийся в защите? Не самое подходящее место, чтобы права качать. Потом, на солнышке… Да и Синто если искать, то никак уж не в одиночку.

Факелы светили неровно, пламя чадило и металось, но, однако, можно было все разглядеть. Не то что в прошлый раз, когда он не видел дальше собственного носа. А сейчас трескучее желтое пламя выхватило из тьмы и щербатые серые стены, сложенные из неотесанных блоков, и утоптанный земляной пол, и даже мельчайшие переливающиеся капельки на камне — то ли росу, то ли изморозь.

— Камеры еще не здесь, подальше, — суетливо заговорил проводник. — Пойдемте, я все покажу. Я знаю, где кого держат, я им, бедолагам, питание носил. Уж и натерпелись они от князя жестокосердного…

Небось, еще утром, увидев князя, целовал его тень, мрачно подумал Митька. А тут фьють — и перестроился.

— А вот здесь у нас особо опасные содержатся, — словно экскурсовод в музее, пояснил проводник. — Тута вон, за этой дверью, кассар заезжий, который на князя меч поднять осмелился. Вечером казнить его должны были… вместе с обезумевшим мальчишкой-рабом.

Митьку враз прошибло потом. Значит, вот он здесь, Харт-ла-Гир! И Синто, наверное, тоже.

— А что, мальчишка в этой же камере? — спросил он как можно спокойнее.

— Ну что вы, юный господин, — осклабился проводник, — у нас так не делается. У господина князя каждому гостю отдельные покои выделены. Дальше мальчишка, в сорок девятой…

— Все, приглохни, — заткнул его десятник. — Давай, Имли-Лаотни, потрудись во славу Единого!

Бывший взломщик потратил на дверь ровно десять секунд, Митька специально считал. Всхлипнув, тяжелая дверь ушла вовнутрь.

Двое воинов с факелами шагнули во тьму и остановились возле входа. Старик мягко подтолкнул Митьку, и они вошли.

Лохматое рыжее пламя, треща и чадя, осветило неровные, сужающиеся кверху стены, слой гнилой соломы на земляном полу. В нос шибануло застоявшейся вонью. Маленькая и вытянутая камера — пяток шагов в длину, два-три в ширину — напоминала внутренность гроба. Понятное дело, камера смертника.

Сам смертник спокойно смотрел на них, лежа у дальней стены. Приглядевшись, Митька заметил тонкие, но, наверное, очень прочные цепи, тянущиеся со стены к ногам узника. Руки у него были завернуты за спину и, видимо, чем-то связаны.

— Здравствуй, Митика, — откашлявшись, произнес кассар. — И вам, любезные, тоже здоровья. Надо полагать, раз уж вы здесь, — взгляд его уперся в деревянную рыбку Тми-Наланси, — то здоровье Диу-ла-мау-Тмера явно оставляет желать лучшего. Я прав?

— Ищем, — сурово ответил старик.

— А что замок?

— Замок наш. Но что тебе до того, хаграно? Мы здесь не для пустых разговоров. Все просто, Харт из некогда цветущего края Гир… Мы — слуги Единого Бога, ты — идолопоклонник, слуга Тхарана. Что общего может быть у света и мрака? Что общего у твоих Высоких Господ и у Господа нашего Единого? Мы несем в Оллар спасение, ты служишь делам тьмы. Но душа твоя все же способна принять в себя свет. Потому решай. Если в сердце своем откроешь дверь Единому, признаешь Его своим господином и примешь Водное Просвещение — останешься жить. Если же тебе милее тьма, — он развел руками. — Тогда и уйдешь во тьму.

— Интересно, это вы каждому так? — хрипло спросил кассар. — Каждому, кто вашу веру отвергнет, голову откусите? Тогда, боюсь, в Олларе скоро сделается пусто… и по улицам городов будут бегать дикие звери.

— Не каждому, — Тми-Наланси глядел на него, сложив руки на груди. — Но ты не «каждый». Ты особенный. У тебя не только тьма под сердцем. У тебя еще и руки в крови. Митика, — обернулся он, — ты уже рассказывал мне про мальчика Хьясси. Скажи теперь вновь, было ли это? Скажи и помни, что тебя слышим не только мы, но и Единый невидимо стоит здесь, внимая твоим словам.

Митька почувствовал вдруг, что горло у него пересохло, а сердце колотится с бешеной скоростью. Это был даже не страх, а что-то иное — непонятное, странное, но оттого он лишь сильнее ощущал свою беспомощность. Будто исполинские пальцы взяли его за ухо и подняли в воздух, голого, беззащитного, и миллионы глаз смотрят на него — строго, недоверчиво. Стало ужасно холодно, и вместе с тем его прошибло потом. Казалось невозможным открыть рот, но молчание затягивалось как петля на шее. Тогда он вздохнул поглубже и, стараясь смотреть лишь на свои ступни, отрывисто заговорил: