Эксгумация - Литт Тоби - Страница 8

Ни парафина, ни денатурата у меня не было, поэтому я вылил на эту кучу целую бутылку водки.

Затем я начал выхватывать из кучи отдельные предметы, думая про себя: Только не это… И не это!

Сначала я вытащил полароидный снимок Лили, наряженной плейбоевским зайчиком. Затем пленку Ника Дрейка. Затем Пинтера. И «нурофен». И еще один полароидный снимок: Лили, вся какая-то бледно-желтая, уже похожая на призрака, в летнем домике друга. И заводную мышку.

Сначала мы с Лили чуть было не познакомились на похоронах. Дело было на Хайгейтском кладбище. Она принадлежала к категории «родные» — Малком (покойный) был ее троюродным братом: еще детьми они вместе проводили каникулы в Корнуолле, наверное, влюблялись друг в друга. Я принадлежал к категории «знакомые» — мы с Малкомом вместе работали над одной короткометражкой (он был кинооператором). После работы над фильмом мы продолжали общаться, потому что я надеялся, что он поможет мне с режиссерским дебютом. Через две недели Малком должен был начать работу над экранизацией романа Генри Джеймса «Что знала Мейзи». Его сбила вылетевшая на тротуар машина. Он погиб на месте. Мог бы и спастись, если бы не слушал в тот момент CD-плеер (звуковую дорожку к «Заводному апельсину»). Две недели место трагедии было завалено цветами в целлофане. Местный совет снова внес пункт об установке на дороге гребней, ограничивающих скорость. В Сайт энд Саунд поместили некролог из пяти строк. Как оказалось, Малком «обладал редкой остротой визуального восприятия».

После похорон родные уехали на официальные поминки, а знакомые отправились в ближайший паб. Я тогда смотрел, как Лили садится в «мерседес», и думал, какая же она красивая, хотя черный цвет ей не шел. Но она была одной из тех по-настоящему красивых девушек, которые остаются без поклонника не более чем на пять минут раз в пять лет, так что…

Не единожды — достаточно часто, чтобы это превратилось в беспокоящую меня привычку, — я влюблялся в женщин, которые напоминали мне других женщин, в которых я никогда не влюблялся, хотя следовало бы. В случае с Лили все дело было в ее голосе: у нее был тот же голос, что и у одной девушки из нашей группы в университете — я идеализировал ее интеллект, но сексуально она меня совершенно не привлекала. Помню, я тогда думал: Если бы я был слепым, то ее непривлекательная внешность для меня ничего не значила бы. Я мог бы влюбиться от одного ее прикосновения, если бы ни разу не увидел ее. Лили обладала тем же голосом, заключенным в самую прекрасную телесную оболочку, какую только можно было вообразить.

Через полгода наши с Лили пути снова пересеклись — мы столкнулись на кухне чьей-то квартиры во время вечеринки, никак не связанной с Малкомом. Она была актрисой, я тоже имел отношение к кино: рано или поздно мы должны были встретиться, хотя, конечно, это могло произойти и гораздо позже, когда бы мы уже постарели, обзавелись семьями и озлобились.

— Вас ведь зовут Лили, так? — начал я. — По-моему, я видел вас на похоронах Малкома?

— Да.

Я представился, и мы пять минут говорили о Малкоме. Затем из гостиной пришел ее парень. Лили нас познакомила.

— Мы здесь никого не знаем и развлекаемся тем, что пытаемся угадать, кто из гостей чем занимается, — сказал он.

— Этот, например, — произнесла Лили, показывая на человека, выливавшего бутылку лимонада в чашу для пунша, — изобрел те синенькие липучие ленты от мух, которые вешают в закусочных.

— Нет, — возразил ей бойфренд, — на самом деле он лесоруб.

На любителе лимонада была шерстяная рубашка в крупную черно-красную клетку.

— А вы как думаете? — спросила меня Лили.

— Про него? Он тест-пилот команды «Станна-Стэрлифт» в гонках на лестничных подъемниках для инвалидов.

Лили прыснула.

— А она? — спросил бойфренд, указывая на очень высокую девушку с пушистой копной волос. — Я решил, что она стюардесса.

Девушка была одета в темно-синий костюм.

— А я думала, что она штопает шерстяной бандаж для мошонки епископа Кентерберийского, — сказала Лили.

— Нет, — возразил я. — Вы оба ошибаетесь. Это бывшая кукла из «Маппет-шоу», которая подала в суд на Джима Хенсона за сексуальное домогательство. Он утверждает, что засовывал в нее руку, чтобы заставить ее подвигать глазами. Она говорит, что он позволял себе гораздо большее. Жюри присяжных состоит из шести обычных людей и шести пенорезиновых существ.

(Мне уже приходилось играть в эту игру, и на такой случай у меня был заготовлен запас шуток.)

Лили согнулась пополам от смеха. На ней была облегающая светло-голубая маечка со стильной белой каймой по рукавам и вороту. Маечка ей шла.

— Этот парень — молодец, — сказала Лили бойфренду.

— А вы чем занимаетесь? — спросил он.

— Я? Ремонтом заводных мышек.

— Правда? — удивился он.

— Я подумывал над тем, чтобы переключиться на кошек, но на рынке заводных кошек доминирует одна большая швейцарская семья, которая в этом бизнесе уже четыреста лет.

— Что за семья? — спросила Лили.

— Фон Кошкен, — ответил я.

Лили оценила и эту шутку.

— Пойду возьму выпивку, — сказал потерпевший поражение бойфренд. — Тебе что-нибудь принести?

— Нет, не надо, — сказала Лили.

Он ушел, раздевая глазами тела других женщин.

Через два часа у меня были номер телефона Лили, договоренность о свидании на пятницу и такая довольная улыбка на лице, что я боялся, оно так и останется перекошенным.

Я бросился в «Харродз», «Хамлиз», «Селфриджез». Казалось, что во всем Лондоне нельзя было купить ни одной заводной мышки. «Камден-маркет», «Карнаби-стрит», «Ковент-Гарден».

Наконец я увидел нечто под названием «Шустрая крыска». Она работала от батареек, и в спине у нее не было ключика, который был мне нужен для максимального комического эффекта. Однако делать было нечего — пришлось обойтись «Шустрой крыской».

Я купил большую коробку, обтянутую золотистой бумагой, набил ее ватой, положил в середину свою крыску-мышку, перевязал коробку серебристой ленточкой и в пятницу, в конце ужина, сделал подарок Лили.

Пока мы шли от метро до ее квартиры в Ноттинг-Хилл, мы пустили мышку по тротуару, и она преследовала нас всю дорогу.

Войдя в квартиру, мы уселись на диван и процеловались всю первую сторону альбома Дэвида Боуи «Фром стейшн ту стейшн».

(Так родилась одна из наших привычек. В те первые дни мы подолгу целовались и улыбались друг другу прямо-таки в эпических масштабах. Мы могли часами сидеть и просто смотреть друг на друга в состоянии полного блаженства, а затем наши рты расплывались в улыбке, и мы начинали смеяться, и спрашивать друг друга: Ты чего смеешься? — заранее зная ответ: мы были вместе, любили друг друга и наслаждались этим.)

В тот день еще до нашего ужина Лили по телефону «послала» своего бойфренда. Он был адвокатом и дарил ей только цветы и духи.

Мы лежали в постели и смеялись над ним, придумывая ему различные смешные профессии. Поставщик серой краски для королевского ВМФ. Автор шуток Джона Мейджора.

Но на самом деле мне не стоило тогда смеяться. Особенно если бы я видел все в истинном свете.

Как выяснилось впоследствии, с точки зрения киноиндустрии я сам был не более пригоден для найма, чем мастер по ремонту заводных мышей.

Костер не очень хорошо разгорался, но все же горел. Я бросил обратно все, что сначала хотел сохранить.

Я всегда ненавидел подобные жесты в других. В кино я всегда сжимаюсь от отвращения, когда на экране сжигают что-то старое и связанное с историей любви. Или когда у глупого чудовища отнимают куклу, и оно плачет. Такие моменты я терпеть не могу.

На мой взгляд, смерть Корделии — ничто по сравнению с трагедией ослика Иа, оплакивающего лопнувший шарик.

Костер не вызвал у меня слез, хотя я так долго смотрел в огонь сквозь черный дым от горящего пластика, что защипало глаза.

Я наблюдал, как полароидные снимки покрываются пузырями, чернеют и сворачиваются. Я наблюдал, как темно-синий прозрачный пластик черенков ножей, вилок и ложек плавится в языках пламени. Я наблюдал, как синтетический мех заводной мышки превращается в густой черный дым и обнажаются ее дешевые алюминиевые внутренности.