Лазурь на его пальцах (ЛП) - Лонсдейл Кэрри - Страница 64

– По коридору и налево, – бросил он через плечо, доставая из шкафчика стаканы.

Я прошла через полутемный коридор, куда указал Карлос, и заперлась в ванной комнате. Включила свет, повернулась к раковине, открыла кран и пригоршнями поплескала в лицо воды, стараясь побыстрее смыть со скул растекшуюся тушь. Вслепую потянулась за полотенцем, утерла лицо – и наконец посмотрела на собственное отражение. Из зеркала на меня смотрели красные воспаленные глаза на бледном лице.

Как может Карлос быть настолько уверен, что девятнадцать месяцев его жизни гораздо важнее тех двадцати девяти лет, что прожил Джеймс? Ведь он, получается, крал у Джеймса жизнь, лишая его тех счастливых лет, что он мог бы провести со мной. И тот самый человек, который страдал от этого больше остальных, ничего не мог возразить. Джеймс, увы, не способен был говорить за себя. И я должна была попытаться убедить Карлоса дать хоть какой-то шанс проснуться воспоминаниям Джеймса.

Я сложила полотенце, расправив на нем складки, положила на полку шкафчика в ванной рядом с иллюстрированной детской книгой… И застыла на месте. Что-то как будто сжалось у меня в груди. Я резко обернулась – и увидела над унитазом целую полку книжек с картинками, а в ванне – детские игрушки.

Громко простонав, я уронила на пол полотенце и книгу, выскочила из ванной… и оказалась в ярко освещенном коридоре. По всей стене в шахматном порядке висели фотографии в рамочках. Еще не один десяток виднелся на полках в гостиной. Там были фотографии Карлоса, Имельды, а также незнакомых мне людей, включая женщину с черными волосами и рыжеватой кожей. Со счастливой улыбкой, она идеально сочеталась с Карлосом, который обнимал ее за плечи.

На большинстве снимков были два мальчика: один – маленький ребенок, а другой – совсем младенец. На одном из фото Карлос бережно держал в руках новорожденного. На другой мальчик постарше рисовал красками за детским столиком для рисования. За тем самым столиком, что я видела в галерее. Приблизительно на десятке снимков мальчики были запечатлены вместе, на остальных был сфотографирован тот, что постарше, в объятиях родителей – Карлоса, с еще пунцовыми, ужасающими шрамами на лице, и той таинственной беременной женщины.

Крутанувшись на месте, я впилась пальцами себе в волосы и с силой дернула. Кожу обожгло болью – однако эта боль и близко не лежала к тому мучительному ощущению, которое будто пронзило меня насквозь. Я схватила с полки рамочку с детским портретом. Мальчик, изображенный на нем, ни капельки не напоминал Джеймса в детсадовском возрасте. Кто этот ребенок? И почему по всему дому развешаны его фотографии?

– Ему пять, и он очень любит рыбачить, – произнес за моей спиной Карлос. – Это мой сын.

– Как такое может быть?! Ты же уехал меньше двух лет назад.

Я услышала, как он переминается позади.

– Я его усыновил.

У меня задрожали руки.

– А младенец? – шепотом спросила я.

– Младенец – мой.

Значение этой новости медленно снисходило на меня, все глубже и прочнее оседая в моем сознании.

«Я нужен здесь».

– А кто их мать?

– Моя жена. Ракель. Она… – Карлос осекся.

Мо моей щеке покатилась слеза, и я раздраженно ее смахнула.

– Она умерла, когда рожала Маркуса, – заговорил он через мгновение. – Это было так… внезапно… Разрыв аневризмы… Врачи ничего не смогли сделать.

Я медленно к нему повернулась. Карлос стоял посреди комнаты, зажав в руках два стакана с водой, с совершенно отрешенным лицом. Наверное, после похорон Джеймса у меня несколько дней сохранялось на лице то же выражение.

– Ты любил ее, – глухо произнесла я.

– Очень.

Я облизнула пересохшие губы.

– А где мальчики сейчас?

– Гостят у друзей. Они славные ребята.

– Нисколько не сомневаюсь.

Я поставила фотографию на полку и заходила взад-вперед по небольшой гостиной, нервно крутя на пальце кольцо. Мои руки безудержно тряслись, и эта дрожь стремительно распространялась по всему телу.

– Прости, – сказал Карлос сухим и резким тоном. Он шумно сглотнул, быстро поморгал глазами, блестящими от навернувшихся слез. – Я не думал… Я не знал, как… – Он прокашлялся и поставил стаканы на кофейный столик. – Для тебя, должно быть, слишком большая неожиданность увидеть моих детей.

– Кто она? Как вы познакомились? И когда ты успел… – Я даже стиснула губы, презирая эти ноты отчаяния в собственном голосе.

– Она была специалистом по лечебной физкультуре. Занималась со мной после травмы. Когда мы поженились, я усыновил Джулиана. А вскоре подоспел и Маркус… – Запнувшись, Карлос потер ладонью затылок. – Мы с Ракелью не так уж и долго были женаты, но я… – Он на мгновение отвернулся. А когда снова посмотрел на меня, глаза его были серьезными и искренними: – Я больше ни с кем не могу танцевать. Танцы были ее страстью. Для меня это слишком тяжело… ¡Dios! – страдальчески выдавил он. – Если бы я хоть когда-либо испытывал к тебе то же, что чувствую к Ракель, я бы мог понять всю бездну твоих мучений. Эта потеря… просто непереносима!

С моих губ снова сорвался стон. Я лихорадочно вертела кольцо, до боли стирая под ним кожу. Карлос взглянул на мои руки, прищурился.

– Я свое снял уже несколько месяцев назад, – тихо произнес он.

– Я не могу. – Я сокрушенно расплакалась.

Он осторожно подступил поближе.

– Или не хочешь?

Я с чувством помотала головой. Мне казалось, будто комната становится все теснее, и стены готовы обрушиться на меня.

Карлос приблизился вплотную, мягко накрыл ладонью мою руку, сдерживая мои беспокойные пальцы.

– Я очень сильно любил Ракель. Когда она ушла… мне было… невероятно тяжело. Но я должен был жить дальше. У меня просто не было выбора. Я был очень нужен двум очаровательным и неугомонным ninõs[35].

У меня задрожала нижняя губа.

– Но ведь ты здесь, Джеймс, – прошептала я. – Ты-то не умер. Ведь ты же – живой. И мне ты очень нужен.

Карлос печально покачал головой:

– Он ушел, Эйми. И тебе его надо просто отпустить.

«Все отпусти, детка. Лети…» – тихим шелестом пронеслись в моем сознании слова Яна.

Не отпуская моих рук, Карлос бережно отвел меня к дивану, усадил на краешек сиденья. Потом подтянул себе кресло и уселся напротив, снова обхватив мои ладони.

– Джеймс счастливый человек, раз его столь страстно любит такая женщина, как ты. Расскажи мне о нем. Расскажи, почему он так сильно тебе необходим.

– А вдруг ты тогда начнешь вспоминать?

Его взгляд исполнился сочувствия.

– Это невозможно начать. Мы с тобою оба знаем, что смена сознания произойдет совершенно внезапно. Если произойдет. Лично я не думаю, что такое случится.

Я не поверила словам Карлоса. Ведь Джеймс по-прежнему был с нами, скрываясь где-то внутри него, глубоко в его сознании. Я смотрела на наши крепко сцепленные руки, на наши переплетенные пальцы, ощущала тепло его кожи – и думала: «Хватит ли мне стойкости отправиться домой без него? И смогу ли я двигаться по жизни дальше, зная, что он живет на свете – где-то далеко и без меня?»

Я подавленно вздохнула. И с обреченной улыбкой рассказала Карлосу нашу историю.

Глава 28

С того дня, как исчез Джеймс, я все хранила в нетронутом виде. Его студию в нашем доме. Его картины, развешанные на стенах. Его одежду в нашем общем шкафу. И, как верно обмолвилась Надя перед моим отлетом в Мексику, – фотографии Джеймса были у меня повсюду.

И я отчаянно за все цеплялась: за мечты о будущем, в котором он будет со мною рядом, за надежду, что он все-таки жив и скоро ко мне вернется. За воспоминания о нашей с ним совместной жизни – включая и тот эпизод, о котором я поклялась не рассказывать ни одной живой душе.

Мне трудно было такое обещать, но я все же сделала это ради Джеймса. Я рассчитывала, что, когда он будет к этому готов, мы вместе справимся с этой травмой и вместе исцелимся. Однако, когда момент настал, он отказался обсуждать это жуткое испытание – или же, как я начала подозревать, слишком этого боялся.