Королевский генерал - дю Морье Дафна - Страница 19

Уже пятнадцать лет, как та Онор была мертва, погребена, и вот теперь, при одном лишь упоминании имени, которое лучше было бы забыть, она вновь возвращалась к жизни. В Германии, в Ирландии Ричард был слишком далеким персонажем, чтобы занимать мои мысли каждый день. Когда же я грезила или видела его во сне – что случалось довольно часто, – я всегда думала о нем в прошедшем времени. И вот сейчас он должен ворваться в настоящее, находясь менее чем в тридцати милях отсюда; его имя станет предметом пересудов, его будут критиковать, склонять и марать, как уже марал его Уилл Спарк сегодня утром, а я вынуждена буду все это выслушивать.

– Знаете, – сказал Уилл перед тем, как меня подняли наверх, – «круглоголовые» называют его шельмой Гренвилом и назначили вознаграждение за его голову. Прозвище ему очень подходит, и даже его собственные солдаты называют его так за глаза.

– И что же оно означает? – спросила я.

– О! Я полагал, в немецком вы так же сильны, как и в греческом и латыни, госпожа Харрис. – Он помолчал и со смешком добавил: – Это значит плут, развратник.

О да, у меня были все основания уныло лежать в постели, восстанавливая в памяти образ молодого человека, улыбающегося мне сквозь листву яблони, и жужжание пчел в цветущих ветвях. Пятнадцать лет… Теперь ему должно быть сорок четыре, на десять лет больше, чем мне.

– Мэтти, – позвала я ее, перед тем как она зажгла свет, – принеси мне зеркало.

Она с подозрением посмотрела на меня, ее длинный нос сморщился.

– Зачем вам зеркало?

– Черт побери, тебя это не касается! – вспылила я.

Мы постоянно цапались с ней, но это ничего не значило. Она принесла зеркало, и я принялась разглядывать себя так, словно видела впервые в жизни.

Глаза, нос, рот не изменились, только лицо немного пополнело. Следствие долгого лежания на спине, подумала я. Крохотные морщинки под глазами – они появились, когда у меня сильно болели ноги. И я стала бледнее, чем прежде. Волосы – вот лучшее, что у меня было, предмет особой гордости Мэтти, которая готова была целыми часами расчесывать их, чтобы сделать еще более блестящими. Вздохнув, я вернула зеркало Мэтти.

– Чем вы так расстроены? – спросила она.

– Через десять лет я буду старухой.

Она фыркнула и принялась раскладывать на стуле мою одежду.

– Я хотела бы вам что-то сказать, – проговорила она, поджав губы.

– Что именно?

– Сейчас вы красивее, чем были когда-либо раньше, и так думаю не я одна.

Это звучало обнадеживающе, и я тотчас представила вереницу моих обожателей, на цыпочках поднимающихся по лестнице, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение. Причудливая фантазия, но, черт побери, где же они все?

– Ты как старая курица-наседка, – ответила я Мэтти, – которая считает своего цыпленка самым красивым. Иди спать.

В тот вечер я много думала о Ричарде, о его сынишке, которому уже должно было исполниться четырнадцать. Неужели это правда, что он боится своего отца? Предположим, что мы с Ричардом поженились бы и мальчик был нашим ребенком. Играли бы мы с ним, подбрасывали бы его у себя на коленях, становились бы на четвереньки, изображая тигра? Прибегал бы он ко мне с грязными ручонками, растрепанными волосами и звонко смеялся? Был бы он рыжеволосым, как Ричард? Ездили бы мы все трое на охоту, и научил бы его Ричард держаться в седле? Тщетные, пустые мечты, смоченные сентиментальными слезами, как лютики росой в сырое утро. Засыпая, я услышала шум в соседней комнате. Я оторвала голову от подушки, думая, что это, наверное, Мэгги зашла в гардеробную. Но нет, звуки доносились с другой стороны. Я прислушалась, затаив дыхание. Да, я не ошиблась: кто-то крадущимися шагами ходил по комнате. Я мгновенно вспомнила рассказанную Джоан историю о старом дядюшке Рашли. Неужто и правда его призрак прокрадывался туда с наступлением сумерек? Ночь была темной, безлунной, к тому же ни в одном из окон не горел свет. Часы на башне пробили час ночи. Звук шагов возобновился, и я впервые уловила холодный ток воздуха, который шел из соседней комнаты.

Мои окна были закрыты, кроме одного, того, что выходило во внутренний двор. Дуло, однако, совсем не с этой стороны. И тогда я вспомнила, что между дверью в соседнюю комнату и полом имелась щель в один или два дюйма, в которую Мэтти пыталась заглянуть, перед тем как сделала ножницами отверстие в дверной перегородке.

Именно оттуда сейчас и сквозило, а это означало, что в соседней комнате открыты дверь или окно. Вкрадчивые, легкие шаги по-прежнему были слышны, и я, вспотев от волнения, начала вспоминать истории о привидениях, что рассказывали мне братья, когда я была еще маленькой, о том, как спустившийся на землю дух посещает те места, которые он ненавидит, принося с собой холодное, промозглое дыхание непроглядной тьмы. Возле конюшни залаяла собака, и этот домашний звук вернул меня к действительности. Почему какой-нибудь живой человек не мог открыть заколоченное окно, выходившее, как и одно из моих окон, во внешний двор? Если призрак несчастного дядюшки Джона пригвоздил бы меня к постели, то живой человек, тайно проникший ночью в запертую комнату, только возбудил любопытство той, которая с малолетства отличалась склонностью совать свой нос во все, что ее не касалось.

С величайшей осторожностью я протянула руку к кремню для высекания огня, который Мэтти всегда оставляла возле моей кровати, и зажгла свечу. Кресло тоже стояло рядом. Я подтянула его к себе и, с трудом превозмогая боль, которую не облегчали долгие годы тренировки, опустилась в него. Шаги резко прекратились. «Значит, я права, – мелькнуло у меня в голове. – Никакой призрак не испугался бы звука скрипнувшего кресла». Я ждала долго, минут, наверное, пять. Незваный гость, похоже, успокоился, поскольку я отчетливо услышала звук выдвигаемого ящика. Я бесшумно пересекла в кресле комнату. «Кто бы там ни находился, – я зловеще улыбнулась, – он не знает, что калека способна перемещаться, если у нее есть сообразительный брат, наделенный даром изобретателя». Я подъехала к двери и снова прислушалась. Картина, которой Мэтти прикрыла прорезь, находилась на уровне моих глаз. Я задула свечу, рассчитывая на ощупь вернуться в темноте назад к кровати после того, как удовлетворю свое любопытство. Затем, затаив дыхание, я тихонько сняла картину с гвоздя и прильнула глазом к щелочке. Погруженная в полумрак, комната освещалась единственной свечой, стоявшей на голом столе. Я не могла ничего видеть ни справа, ни слева – отверстие было слишком маленьким, – но стол находился как раз напротив. За столом, спиной ко мне, сидел мужчина. На нем были сапоги со шпорами и куртка для верховой езды. Зажав в пальцах перо, он что-то писал на белом продолговатом листе бумаги, то и дело поглядывая на другой лист, лежавший рядом. Человек был сама плоть и кровь, а никакое не привидение, и напоминал клерка, спокойно переписывающего документ. Дойдя до конца длинного листа бумаги, он сложил его и, поднявшись из-за стола, открыл ящик секретера, стоявшего у стены, – при этом раздался звук, который я уже слышала. Как я сказала, в комнате царил полумрак, и я могла различить лишь шляпу у него на голове да куртку для верховой езды темно-красного цвета. Затем он вышел из моего поля зрения, унося свечу и бесшумно ступая в направлении самого отдаленного угла комнаты. После этого я ничего больше не слышала. И пока я ждала, озадаченная, прильнув к отверстию, я осознала внезапно, что сквозняк под дверью исчез. Тем не менее я не слышала, чтобы закрывали окно. Я наклонилась, опустила руку – сквозняка не было. Незнакомец каким-то непонятным образом устранил его, а сам в то же время вышел. Он покинул комнату не через дверь в коридор, а через какой-то другой проход. Я вернула картину на место, на обратном пути к кровати наткнулась в темноте на стол и разбудила Мэтти.

– Вы в своем уме? – пожурила она меня. – Разъезжаете по комнате в полной темноте!

И, взяв меня на руки, как ребенка, опять уложила в постель.

– Мне привиделся кошмар, – солгала я, – и показалось, что я слышу шаги. Нет ли кого-нибудь во дворе, Мэтти?