Живые и мёртвые - Уорнер Уильям Ллойд - Страница 47

Родоначальники и злодеи

Периоду родоначальников и семнадцатому веку в целом было посвящено восемь сцен процессии [2с]. Хотя внешне все они подавались в положительном свете и увенчивались развязками, приличествующими публичному подведению итогов сообщества, некоторые из них были направлены против традиционных авторитетов. Вместе с тем, они также их и защищали, поскольку это было дело семейное и состояло вовсе не в том, чтобы осудить, а в том, чтобы воздать хвалу и выставить на обозрение окружающих белое, чистое, свежевыстиранное белье. Тем не менее, жалобы подчиненных и гонимых женщин, Гуди Морс, преследования квакеров, чувство вины, испытываемое в связи с массовым уничтожением индейцев и захватом их земель, — все это подспудно присутствовало, а иногда и открыто выражалось сегодняшними потомками родоначальников, наследниками тех, кто открыл и покорил эту землю обетованную. Подобно своим палестинским прототипам, они тоже сочли дела и слова своих прародителей не вполне допустимыми [108]. Однако, чтобы подтвердить свою легитимность, им обязательно надо было проследить свое происхождение до самых первоистоков. Поэтому для сохранения своего положения им нужно было изобрести новые мифы и новые экспрессивные ритуалы, которые бы признали власть предков, удержали ее в границах современной христианской этики и выразили все те изменения, которые произошли в душевной жизни группы за три истекших столетия. Мощное влияние Чаннинга, Эмерсона[101], унитарианского движения[102], новоанглийского ренессанса в искусствах и литературе, а также того, что фактически явилось началом пуританской контрреформации, сочетаясь с влиянием научного и рационального просвещения, сделали изобретение новых мифов необходимым [96].

Обсуждая символы процессии, мы занимались главным образом героями и поддерживающими их второстепенными персонажами. Поскольку все сцены представляют собой драматические эпизоды, а драма по самой своей природе содержит противостояние героев и злодеев, то возникает следующий вопрос: не присутствовали ли и не подразумевались ли каким-нибудь образом злодеи в различных живых картинах разных периодов? В сознании тех, кто сочинял, преподносил и продюсировал костюмированное шествие, уже не были злодеями ненавистные «красные мундиры», или внушавшие ужас британские солдаты, которые, как известно из истории, иногда приводили горожан в состояние истерии. Сцена «Бостонской бойни»[103], столь популярная в прежних празднествах сообщества, отсутствовала. Революционной войне было посвящено всего два эпизода. Полковник Литтл и его отряд из Янки-Сити теперь спокойно отправлялись в Лексингтон, и не было ни одного зримого или подспудно предполагаемого символа, который бы хоть как-то указывал на ненавистного противника.

Не выполнял роли злодея и краснокожий индеец, несмотря на связанную с ним кровавую историю, в ходе которой Янки-Сити потерял своих людей и израсходовал немало денег. Тем не менее это была важная сторона исторического опыта города. Старинные документы рассказывают нам о том, что «в смертельной битве за Кровавый Ручей, произошедшей 18 сентября 1675 г. у Южного Дирфилда во время войны короля Филиппа[104], был уничтожен «цвет населения Эссекса» [округа, в котором расположен Янки-Сити]. Из одного только Янки-Сити погибло тридцать мужчин». Речь здесь идет об участниках похода на Дирфилд. К январю 1676 г. к местной военной экспедиции присоединились «шестьдесят восемь мужчин». «В это время в списках налогоплательщиков числилось всего 159 человек». Ранее, во время Пекотской войны 1637 г.[105], произошедшей сразу же после основания города двадцатью двумя семьями, в Янки-Сити были призваны под ружье восемь мужчин.

Не обнаруживается злодейства и в некогда презираемых и вызывавших немалые опасения французах, чье католическое «идолопоклонство» пуританские иконоборцы расценивали как «извращение» и чьего кровавого нападения они постоянно ожидали во время войн с французами[106] и индейцами. Этому долгому периоду вражды и военного противостояния, увенчавшемуся в конце концов крушением Французской империи и триумфом английской культуры, была фактически посвящена лишь одна живая сцена. На транспаранте, в тексте этого эпизода и в самой живой картине рассказывается о нападении на могущественную крепость Луисбург, некогда угрожавшую миру и безопасности Янки-Сити и Новой Англии[107]. В тексте, повествующем о героизме мужчин из Янки-Сити, принимавших участие в этой военной экспедиции, мягко высмеиваются былые представления о католическом идолопоклонстве. В сцене, посвященной испано-американской войне[108], в которой солдаты Янки-Сити изображены в лагере на Кубе, испанцы не предстают в образе злодеев; не предстают таковыми и южные мятежники и немцы в других военных сценах. Все эти бывшие враги не являются более злодеями; однако сражавшиеся с ними жители Янки-Сити представлены героями. Злодеи, в строгом смысле слова, присутствовали в истории города и были ее частью. Но, несмотря на то, что Бенедикт Арнольд и Аарон Бур[109], традиционные американские злодеи и предатели, в прошлом действительно бывали в Янки-Сити — причем Арнольд, выступая в весьма выдающейся и могущественной роли, — ни один из них не появляется в костюмированном шествии (о том, почему в процессии не фигурировал Арнольд, см. с. 216-220). Каждый из них, конечно, прекрасно подошел бы в процессии для роли злодея.

Поскольку эта большая публичная церемония являлась «подведением итогов», а торговцы историей имеют обыкновение выставлять для всеобщего обозрения на своих витринах и в бухгалтерских книгах вещи, обладающие положительной ценностью, спокойно забывая о неприглядных эпизодах прошлого, то можно было бы утверждать, что поиски злодея тщетны и что бывшие злодеи легко трансформируются в обычных людей, не являющихся объектами ненависти и презрения. К такому же выводу приводит и более внимательное изучение главных и второстепенных персонажей, их действий и предполагаемых развязок их историй. Нет ни одного открыто представленного злодея, и складывается впечатление, будто нет таковых и за кулисами. Хотя с точки зрения общей направленности, воодушевлявшей сочинителей драмы, этот вывод и имеет под собой определенные основания, более пристальное исследование показывает, что здесь все-таки есть злодеи, в отношении которых выражаются и на которых проецируются глубокие враждебные чувства. На некоторых из этих фигур сосредоточивается не только ненависть, но и любовь, однако выраженная в такой форме, что всегда необходимо повторное исследование для того, чтобы выяснить полную значимость тех знаков, которые представлены в соответствующих живых картинах. Иногда известные имена выдающихся людей, которых некоторые историки назвали бы великими, обходятся молчанием, и тогда сцена становится анонимной и обезличенной, а ее персонажи теряют свое индивидуальное значение и становятся мишенями для нового значения, которым наделяет их нынешнее мироощущение сообщества.

Наш анализ этих знаков злодеев и сегодняшнего враждебного отношения к некоторым символам прежней истории мы начнем с одного из наиболее эксплицитных описаний. Четвертая по счету сцена процессии, относившаяся непосредственно к истории Янки-Сити, была озаглавлена: «1663 г. Джон Эмери... терпимый пуританин, бросивший вызов властям, приняв в своем доме квакеров в то время, когда они были вне закона». В этой живой картине были изображены Эмери и его жена, предки выдающихся семей, а также двое странствующих квакеров, стоящих перед двумя суровыми судьями, которые были светскими проводниками теократического права старой Новой Англии. Аудитории недвусмысленно предлагается прочувствовать симпатию к квакерам. Их локальная идентификация с Джоном Эмери также должна была вызвать позитивную реакцию на Эмери и квакеров и пробудить негативные чувства в отношении судей. Имена судей не приводятся. Они стали представителями некоего анонимного статуса и предков-христиан, основавших Новую Англию.