Галиция против Новороссии: будущее русского мира - Ищенко Ростислав Владимирович - Страница 9

«Призрак войны Австрии с Россией чрезвычайно разухарил русофилов на Лемковщине, – информировала та же газета в другой корреспонденции. – Они стали приготовлять народ по селам к приветствованию царя, распространяя песни «Едет, едет белый царь, православный государь» или «Боже, царя храни»[51]. А один из лидеров галицкого украинства Лонгин Цегельский вынужден был признать «некоторое стремление среди украинского лагеря к борьбе против москвофильства при помощи государственно-правительственных средств». Как следствие, отмечал Цегельский, утрачивается «граница между политической борьбой и доносом»[52].

Уже в мае 1910 года[53] австрийские власти, бездоказательно, голословно обвинив русинов в шпионаже и государственной измене, закрыли все русинские организации Буковины, а также русские бурсы в Черновцах и Серете, конфисковав заодно все их имущество.

Все это сочеталось с энергичной поддержкой украинофильства. И, как с удовлетворением констатировал видный галицкий украинофил Михаил Павлик, Австрия «под угрозой неминуемого конфликта с Россией начинает признавать украинское дело своим делом»[54]. То есть пытавшиеся опереться на мощь административно-полицейского аппарата империи в местной партийной склоке украинофилы своего добились, но при этом логика борьбы привела в дальнейшем к страшным последствиям, которые вряд ли ими планировались изначально.

По существу Талергоф стал логическим завершением процесса, предпосылки которого были заложены с началом русинского возрождения конца 1840-х годов[55], носившего отчетливый пророссийский характер и, несмотря на свою аполитичность (погруженность в культурно-историческую и общеобразовательную сферу), доставившего немалое беспокойство австрийским властям. Официальная Вена, веками руководя «лоскутной империей», уже имела опыт итальянского, венгерского, польского возрождения, которые тоже начинались с литературных кружков, а заканчивались национально-освободительными революциями. Австрийское правительство имело все основания подозревать, что аналогичным образом будут развиваться события и в Галиции.

Русинское возрождение должно было тем более беспокоить имперское правительство, что речь (в отличие от упомянутых венгров, итальянцев и даже поляков) шла о славянских (пусть преимущественно и греко-католических, но, как показала практика, зачастую склонных к переходу в православие) подданных империи. Между тем в это время главное направление австрийской экспансии, как сказали бы сейчас «геополитический вектор», было направлено на Балканы, по стечению обстоятельств также населенные православными славянами и также русофилами. Идея славянского православного единства под скипетром российского императора, вошедшая в моду в самой России лишь в 60-е годы XIX века и, на короткий период, ставшая фактором европейской и мировой политики в 70-е – 90-е годы того же века, будоражила Балканы уже с 1820-х годов, когда Россия смогла оказать эффективную поддержку греческому антиосманскому восстанию, а затем добилась и официального признания себя не только традиционно – защитницей православных святынь в Блистательной Порте, но и протектором интересов балканских славян.

Временно снизившийся, после поражения в Крымской войне, престиж России на Балканах, взлетел на невиданную высоту после победоносной, хотя и тяжелой, русско-турецкой войны 1877–1878 годов. И это, вкупе с русофильскими настроениями как в пограничных с Австрией балканских странах, так и среди самих православных славянских подданных империи, не могло не беспокоить Вену. Очевидно неслучайно уголовные и административные репрессии против русинов-русофилов активизировались именно в 60-е – 70-е годы XIX века. Официальная Вена чутко реагировала на изменения международной конъюнктуры.

И конечно, как дар судьбы должны были расценить в Хофбурге раскол русинского движения на русофилов и украинофилов. Фактически уже при самом своем зарождении украинофильская фракция русинского национального движения, пусть и не в полной мере, соответствовала интересам политики имперского правительства в Галиции.

Напомним, что причиной раскола был вопрос лингвистический. При этом ориентация украинофильского движения на народные поднаречия, в ущерб русскому литературному языку, полностью совпадала с неоднократными за предыдущие 80 лет неудачными попытками австрийских властей максимально отдалить разговорный и литературный язык русинов от русского, принятого в Российской империи. И если полонизация потерпела фиаско по причине своей чужеродности, то теперь проводниками австрийской политики становились сами русины – их украинофильская фракция. И даже тот факт, что они были слабее своих русофильских коллег, и поддержка их в массах русинского населения первоначально была исчезающее мала, был на руку венским политикам. Тем охотнее они должны были идти на сотрудничество с официальной властью, каковое обеспечивало им не то что равенство, но даже перевес над их более популярными коллегами.

Таким образом, несущественный раскол в русинском движении, который, скорее всего, со временем был бы преодолен сам собой, будучи стимулированным австрийскими властями в интересах австрийской политики, углубился и дошел до степени гражданского конфликта. Подчеркнем, еще никто не говорил и не думал о гражданской войне, но гражданский конфликт уже существовал, общество понемногу раскалывалось, интересы русинов-украинофилов и австрийского правительства все более сближались, до практически полного совпадения, в то время как интересы русинов-русофилов и русинов-украинофилов все более расходились, вплоть до полной непримиримости.

В этих условиях репрессивная политика австрийских властей, направленная на искоренение русофильского русинского движения и на всемерную поддержку русинов-украинофилов была не только логичной и оправданной, но единственно возможной, с точки зрения официальной Вены. Поддержка украинофилов, постепенно вылившаяся в политику украинизации, стала ответом австрийских властей на рост национального самосознания галицких русинов, начавших идентифицировать себя как русских. Даже тенденция к переходам из униатства в православие, проявившаяся именно в это время, свидетельствует об осознании галицкими русинами своей русской идентичности. Ведь, по логике того времени, русский человек мог существовать только в рамках русского-православного единства и никак иначе, то есть русский не мог не быть православным. В связи с этим напомним, что всего за двадцать лет до этого галицкие русины в беседе с наместником Галиции, графом Францем Стадионом фон Вартгаузеном, сами упирали на свое неправославие, как на признак нерусскости.

Впрочем, на данном этапе репрессивная украинизация оказалась неэффективной и перелома в культурно-исторических предпочтениях русинского населения края достигнуть не удалось. Более того, за счет вмешательства австрийских властей в процесс русинского культурного возрождения, произошла его ускоренная политизация. Отлученные Веной, принявшей сторону их украинофильских оппонентов, от диалога, вытесненные на обочину легальной политики русины-русофилы увидели в России единственного защитника своих прав. Осознание культурно-исторического единства стало заменяться осознанием общности политических интересов. Собственно, сегодня мы во внутренней политике Украины сталкиваемся с тем же эффектом. Как только политические силы одного спектра находят себе поддержку на Западе, тут же их оппоненты усиливают свою пророссийскую ориентацию. Не даром пословица говорит, что новое – лишь хорошо забытое старое.

Можно констатировать, что к рубежу XIX и XX веков стало ясно – политика австрийских властей в Галиции достигла эффекта обратного ожидаемому, создав, пусть слабо организованное и практически не оформленное партийно, широкое низовое пророссийское движение в Галиции. С небольшой степенью натяжки можно сказать, что галицкие русины-русофилы накануне Первой мировой войны были едва ли не более заинтересованы в аннексии Галиции Россией, чем петербургский двор.