Сияние - Кинг Стивен - Страница 113

Джек смутно припоминал: вот он слушает человека, который некогда был преуспевающим радиокомиком, а потом, на заре эры телевидения, стал звездой варьете. Тот рассказывал страшно длинный и смешной анекдот про кровосмешение между сиамскими близнецами. Вот на глазах у Джека женщина в разукрашенном лифе и шальварах медленно извиваясь раздевается под несущийся из музыкального автомата стук и грохот (похоже, это была музыка Дэвида Роуза к «Стриптизерке»). Вот он идет по вестибюлю в компании еще двух человек, оба его спутника — в вечерних костюмах по моде конца десятых годов, и все трое распевают про засохшее пятнышко на панталонах Рози О'Греди. Кажется, Джек помнил, что выглянул из большой двустворчатой двери и увидел повторяющие изгиб подъездной дороги изящные округлые арки, очерченные гирляндами китайских фонариков. Они светились мягкими пастельными тонами, как тусклые драгоценные камни. На крыльце горел большой стеклянный светильник в виде шара, порхающие вокруг ночные насекомые бились об стекло, и какая-то частичка Джека — возможно, последняя крошечная искорка трезвости, — пыталась втолковать ему, что уже шесть часов декабрьского утра. Но время отменили.

(доводы, опровергающие безумие, с мягким шорохом падали насквозь, слой за слоем…)

Кто это? Какой-нибудь поэт, которого Джек читал на выпускном курсе? Какой-нибудь поэт-недоучка, который теперь торгует чистящими средствами в Уосоу или страховыми полисами в Индианаполисе? Может быть, это он сам придумал? Неважно.

(ночь темна, звездный купол высок, изуродован сладкий пирог, и плывет он по небу ночному…)

Джек беспомощно хихикнул.

— Что смешного, милый?

Джек снова очутился в бальном зале. Горели канделябры, повсюду кружились пары, кто-то в костюмах, кто-то — нет, ровно играла какая-то послевоенная группа — но которая то была война? Можно ли сказать точно?

Нет, конечно нет. Точно Джек мог сказать только одно: он танцует с прекрасной женщиной.

Высокая, с волосами цвета опавшей листвы, одетая в тесно прилегающий белый шелк, она танцевала близко-близко, легонько, приятно прижимаясь грудью к груди Джека. Белые пальцы сплелись с его пальцами. На ней была усыпанная блестками черная полумаска, а зачесанные на сторону волосы мягкой поблескивающей волной лились в ложбинку между их соприкасающимися плечами. Юбка у платья была длинной, до полу, но время от времени Джек касался ногой ее бедра и в нем крепла уверенность, что под платьем — гладкая, припудренная нагота.

(чтоб лучше почувствовать твою эрекцию, милый)

Ему же щегольнуть было нечем. Если это ее оскорбляло, она это хорошо скрывала, даже прижималась к нему теснее.

— Ничего смешного, прелесть моя, — сказал он, хихикнув.

— Ты мне нравишься, — прошептала она, и Джек подумал, что ее аромат напоминает аромат лилий, прячущихся в укромных расселинах, заросших зеленым мхом, куда солнце заглядывает ненадолго, а тени длинны.

— Ты мне тоже нравишься.

— Если хочешь, можно пойти наверх. Я должна быть с Гарри, но он даже не заметит. Он слишком занят тем, что дразнит бедняжку Роджера.

Мелодия закончилась. Раздался плеск аплодисментов, а потом музыканты почти без паузы рванули «Тональность индиго».

Джек посмотрел поверх обнаженного плеча партнерши и увидел Дервента, который стоял у стола с напитками. С ним была девушка в саронге. На закрытом белой скатертью столе выстроились в ряд ведерки со льдом, в них — шампанское. В руке Дервента пенилась бутылка. Смеясь, собралась группа людей. Перед Дервентом и девушкой в саронге на четвереньках выделывал нелепые антраша Роджер, за ним вяло волочился хвост. Роджер лаял.

— Голос, мальчик, голос! — кричал Горас Дервент.

— Р-гав! Р-гав! — отвечал Роджер. Все захлопали в ладоши, раздалось несколько свистков.

— А теперь служи. Служи!

Роджер присел на корточки. Морда его маски замерла в вечном оскале. Внутри дырок для глаз ворочались глаза Роджера, взволнованные, горящие безумным весельем. Он вытянул руки, согнув и свесив кисти.

— Гав! Гав!

Дервент перевернул бутылку шампанского, и та пенящейся Ниагарой низверглась на поднятую вверх маску. Роджер разразился неистовыми хлюпающими звуками. Все снова зааплодировали. Некоторые женщины визжали от смеха.

— Ну разве Гарри не чудак? — спросила партнерша Джека, опять прижимаясь теснее. — Все так говорят. Знаете, он бисексуал. А бедняжка Роджер просто гомик. Один раз он провел с Гарри уик-энд на Кубе… ну, это было месяцы назад… и теперь повсюду таскается за ним и виляет хвостиком.

Она хихикнула. Вверх поплыл тонкий аромат лилий.

— Но, конечно, Гарри никогда не вернется ко второму сорту… во всяком случае, там, где дело касается его гомосексуализма… а Роджер просто обезумел. Гарри сказал, если Роджер придет на бал-маскарад одетый песиком, хорошеньким песиком, он может передумать, а Роджер так глуп, что он…

Музыка умолкла. Снова аплодисменты. Музыканты гуськом спустились с эстрады, чтоб передохнуть.

— Извини, дорогуша, — сказала она. — Там кое-кто, кого я просто должна… Дарла! Дарла, девочка моя милая, где же ты пропадаешь?

Изворачиваясь, она протиснулась через жующую, пьющую массу, а Джек глупо глазел на нее, не в состоянии понять, как вообще вышло, что они танцевали вместе. Он не помнил. Все случившееся с ним, кажется, не было взаимосвязано. Сперва тут, потом бог знает где. Голова кружилась. Пахло лилиями и ягодами можжевельника. Теперь впереди, у стола с напитками, Дервент держал над головой Роджера крошечный треугольный сандвич и заставлял сделать обратное сальто к общему веселью зевак. Собачья маска была повернута кверху. Серебристые бока костюма вздымались и опадали. Роджер вдруг подпрыгнул, подогнул голову под брюхо и попытался перевернуться высоко в воздухе. Однако он слишком устал, прыжок вышел недостаточно высоким и бедняга неловко приземлился на спину, как следует приложившись головой о кафельный пол. Из-под собачьей маски вырвался стон.

Первым зааплодировал Дервент.

— Попробуй-ка еще разок, песик! Еще разок!

Наблюдатели нараспев подхватили: еще разок, еще разок — и Джек неверным шагом отправился в другую сторону, смутно ощущая, что болен.