БЛАТНОЙ - Демин Михаил - Страница 79

Потом, отобрав то, что нужно, и упрятав ксивы в портфель, Копченый уходил, оставляя Марго толстую пачку денег. Расплачивался он всегда щедро, не торгуясь, давал гораздо больше, чем другие.

Марго упрашивала его посидеть и выпить водочки… Как правило, Копченый отказывался: был занят, вечно куда-то спешил. Но как-то раз он все же уступил и остался, и выпил. И вот тогда мне показалось на мгновение, что я смогу о нем хоть что-то узнать.

Случайно, вскользь, Копченый упомянул о Бухаресте; оказывается, он там виделся с Марго еще в 1942 году…

«Ага, - подумал я, - румын, вот он кто! Ну, конечно».

Но тут же он, кривя жесткий свой рот, начал почем зря бранить этих самых румын.

Удивительное дело, изо всех друзей Марго сумрачный этот человек заинтересовал меня сильнее всего; в нем угадывалась какая-то странная, неясная для меня сила.

Я выбрался из постели (к тому времени я выздоравливал уже и начинал ходить), подсел к столу. Мы разговорились с Копченым. И я с удивлением узнал, что он уроженец Новочеркасска.

— В таком случае, - заявил я, - ты должен был бы слышать о Денисове.

— Денисов? - он поднял брови. - Был, кажется, такой генерал…

— Главнокомандующий Донской белой армией, - уточнил я, - совершенно верно! Так это мой родственник - со стороны матери.

— Родственник? - проговорил он удивленно. - Занятно… Что же с ним произошло? Кокнули старичка?

— Да нет. Уберегся, бежал. Теперь за границей живет. Там, между прочим, почти вся моя новочеркасская родня.

— Где? В каком месте?

— Во Франции вроде бы. В Париже.

— Ах, Париж! - протяжно, со всхлипом вздохнула Марго. - Ах, Париж… Город моей мечты. Обожаю Францию! Завернуть бы туда на полгодика, взглянуть бы на настоящую жизнь…

И она пропела негромко:

Там девочки танцуют голые,

Там дамы в соболях.

Пижоны платят золотом,

А урки носят фрак…

— Да, действительно, - пробормотал я, - взглянуть бы… Но как? Как это сделать?

— У тебя есть о них какие-нибудь сведения? - спросил Копченый деловито.

— До войны мать переписывалась с кем-то, не помню уж с кем, с теткой, кажется. А потом - сам понимаешь. Война началась…

— Может, никого уж и не осталось, - сказала, потрепетав ресницами, Марго.

— Ну, это вряд ли, - сухо усмехнулся Копченый. - Белогвардейцы - народ живучий. Да и гестапо их не трогало, не преследовало. Скорее, наоборот!

— Как бы то ни было, - сказал я, - Франция далеко, и попасть туда трудно… Да что трудно - невозможно!

— То есть как невозможно? - отозвался Копченый. - Ерунда! Все возможно.

Он помолчал в раздумье, постукал пальцами о край стола, затем спросил, сощурясь:

— Ты и в самом деле хотел бы уйти за рубеж?

— Конечно, - сказал я.

— Это серьезно?

— А ты, ты-то со мной как говоришь, серьезно? - задал я встречный вопрос.

— Я, знаешь ли, вообще не шутник, - сказал он медленно и хотел еще что-то добавить.

Но тут в разговор вмешалась Марго.

— Постой, постой, - перебила она Копченого, - не путай ты, ради Бога, мальчишку, не сбивай с панталыку!

И она подалась ко мне - прижалась тяжелой своей шевелящейся грудью:

— Допустим, ты уйдешь туда… Но что ты там делать будешь, а? Углы отворачивать? На этом не разбогатеешь: дорожные кражи там не в чести… А ты ведь только это и умеешь!

— Не только это, - ответил я в замешательстве, - не только…

— А что же еще?

— Ну, не знаю… Там видно будет.

— Видно будет в результате то же самое, что и здесь: небо в крупную клетку. Решеточку.

— А хотя бы и так?! - я поскреб в затылке. - Что меня, тюрьмой испугаешь?

— Но учти, миленький, ихние тюрьмы другие. И вообще все другое. В российском кичмане ты, как блатной, имеешь свои привилегии. Здесь ты аристократ, а там… Там станешь полным дерьмом, уж поверь мне! Кому ты там будешь нужен - иностранец, пришлый бродяга, не знающий ни обычаев, ни языка…

— А ты, я вижу, любишь этого парня! - сказал вдруг Копченый и впервые за все это время засмеялся. - Признайся, ведь любишь?

— С чего ты взял? - смутилась Марго. - У меня, скорей, материнские чувства…

— Вот это как раз самое опасное, - заметил, позевывая, Копченый. Взглянул мельком на часы и нахмурился озабоченно, заторопился уходить.

— Послушай, - сказал я, - а где ты вообще обретаешься?

— Да как тебе сказать, - затруднился он, - я, дружок, все время в разъездах. На днях вот должен побывать в Северной Осетии, в Орджоникидзе. Оттуда придется махнуть в Ростов, а потом - на Украину. Ну а после, может быть, снова сюда заеду! Хотя… - Копченый наморщился, покусал губу. - В этом я не очень уверен…

— Но как же тебя разыскать? - спросил я. - Может, ты мне еще понадобишься?

— Понадоблюсь? - он пристально, исподлобья, посмотрел на меня. - Это - насчет Парижа?

— Ну, допустим.

— Что ж, - протянул он, - если ты уж так решил… Ладно! Ты город Львов знаешь?

— Слышал, - сказал я. - Кажется, он где-то в Западной Украине?

— Точно, - кивнул Копченый. - Самый западный изо всех советских городов… Ну, так вот. Там у меня есть друзья. Обратись к ним, они сделают все, что нужно. Сейчас я тебе дам ксивенку…

Он быстро начертал что-то на вырванном из блокнота листке. Затем извлек из портфеля плотный белый конверт, выложил в него записку и заклеил тщательно.

— Вот, - сказал он, - держи! Желаю удачи.

— Но… Где же адрес? - удивился я, вертя в пальцах письмо.

— Адреса не надписывают, их запоминают, - наставительно проговорил Копченый. - Усвой это правило накрепко!

— Теперь ты видишь, - сказала Марго, - видишь, какой он еще глупый…

— Ничего, - отмахнулся Копченый, - образумится со временем, обтешется, - и, цепко взяв меня за локоть, приказал: - Теперь слушай внимательно!

Он продиктовал мне адрес: назвал улицу, дом, имя того человека, к которому я должен, буду обратиться. Заставил два раза повторить все это. И, наскоро простившись, ушел.

Он ушел, а я долго еще не мог заснуть в эту ночь.

Я думал о парижских своих родственниках; закрыв глаза, пытался вообразить себе их лица. До этого я почти никогда не вспоминал о них, не было случая… Все, что связано было с Беляевскими и Денисовыми, казалось мне далеким, почти нереальным. Теперь же я припомнил вдруг все, о чем когда-то рассказывала мне мать. Я пытался увидеть их - и не мог. Перспектива заволакивалась зыбким туманом. В тумане этом маячили очертания Парижа; угадывался чужой, таинственный и манящий мир. «Каков он будет в действительности? - думал я, засыпая. - Как примет меня? И что я там найду? Может, там меня, наконец, ждет отдых и избавление от скитаний. А может, все это, как мираж: протяни к нему руку - и видение испарится, развеется».