БЛАТНОЙ - Демин Михаил - Страница 74

— Что же все-таки было там, на Вокзальной? - спросил я затем у Марго.

— Ах, да что… - она вздохнула, косясь на Алтыну; та лежала на диване ничком, расслабленная и притихшая, и, судя по всему, спала.

— Этого Абрека ты ведь лучше меня знаешь.

— Знаю, - сказал я, - лютый мужик.

И тотчас припомнился мне случай, происшедший в Тбилиси, чудовищный случай, о котором в поныне еще толку все кавказское ворье… В одном из тбилисских ресторанов за банкетным столом сидели однажды урки, собравшиеся на толковище. Был среди них и Абрек. Внезапно к столу подошел некто Гоги - местный блатной с запятнанной репутацией. О нем ходили нехорошие слухи. Поговаривали, будто где-то он был уличен в нечестных поступках - и не смог оправдаться…

Когда Гоги появился возле стола, урки умолкли настороженно. Потом один из самых авторитетных - старый ростовский взломщик по кличке Бес - сказал негромко, вполовину голоса: - Сгинь, мерзавец.

— Но почему? - уперся Гоги. - За что? На каком основании?

— Не шуми, - предупредили его блатные, - кончай базарить! Ты свою вину сам знаешь.

— Ничего не знаю, - заявил Гоги, - никакой моей вины нету. А за чужую болтовню я не ответчик.

— Значит, не уйдешь?

— Нет. А если я в чем грешен - пусть докажут…

И вот тогда поднялся из-за стола Абрек. Он встал, вертя в пальцах вилку, небрежно поигрывая ею. Подошел к несчастному этому парню и вилкой проткнул ему глаз. Проткнул и вырвал, и потом, посолив этот глаз, невозмутимо сжевал его, съел, запив бокалом терпкого цинандали…

Все это я вспомнил сейчас и повторил:

— Представляю, что он сделал с этим Саркисяном!

— Все лицо ему искромсал ножом, - сказала, нервно закуривая, Марго. - Смотреть было жутко.

— Так… И куда ж вы его потом дели?

— В том подвале есть котельная. Понимаешь? Пришлось, его в топку бросить, чтоб никаких следов…

— О, черт возьми, - проговорил я, содрогаясь. - О, черт, что за проклятый мир? Куда я попал? Теперь и Хасана эта участь ждет… Да плевать на все его подлости!

— Не психуй, - жестко сказала Марго и рывком загасила о стол сигарету. - Об этом раньше надо было думать. Ты ведь сам все затеял! И участь свою выбрал сам. Кого ж теперь винить?

— Да, да, ты права.

Я почувствовал вдруг усталость, отчаянную и безмерную. На душе стало муторно и нехорошо… Подруга моя сказала правду: я сам был во всем виноват! Я сам избрал такую участь, и пошел на дно, и с каждым днем опускался все ниже и ниже…

Что- то случилось со мною, что-то во мне словно бы надорвалось. Так бывает с туго натянутыми струнами; одно неосторожное движение -и волокна лопаются, звеня.

— Я устал, - сказал я спотыкающимся, тягучим, сонным голосом, - я страшно устал! И вообще, я не знаю, как мне жить дальше… Не знаю… Во всяком случае, так, как сейчас, я жить не могу! Ты понимаешь меня, Королева?

— Понимаю, - ответила она и неожиданно мягко, тепло, почти по-матерински погладила меня по голове. - Понимаю теперь, какой ты есть…

— Это какой же? - самолюбиво дернулся я.

— Ну, ну, не ершись, - сказала она, продолжая поглаживать меня, ворошить мои волосы, - не дергайся попусту! Ты, конечно, мужик, стоящий мужик - это я еще ночью поняла… Для постели ты годишься, а до дела пока еще не дозрел. Есть в тебе эдакая червоточина, как и в этой дуре моей, в Алтыне. Интеллигентность вас губит, вот в чем вся суть! Добренькими хотите быть… А в нашем мире на таких - на добреньких - воду возят. Доброта - как навоз, ею землю удобряют… Ты вот пожалел сейчас Хасана, а он тебя не пожалел бы, нипочем бы не пожалел! И прав был бы по-своему; он старая сволочь, он знает жизнь. А тебя учить еще надо.

Она легонько сжала пальцы и корябнула мне голову, уколола остриями ногтей.

— Ах, еще тебя много воспитывать надо. Всему учить - и делам и любви.

— Но ты ж только что сказала, что для любви я гожусь…

— В общем, да, - усмехнулась она, - талант имеется. А вот выучки пока маловато, ты еще простоват, неопытен. Тонкостей не понимаешь. Ну, ничего, я за тебя возьмусь! Главное, чтоб сила была, остальное приложится.

Так мы долго с ней беседовали. И постепенно я угрелся, отмяк. Волна отчаяния, захлестнувшая меня, опала; стало легче дышать. И я сказал погодя:

— Налей-ка, милая, водочки!

— Вот это другой разговор, - согласно кивнула Марго, - это правильно.

Она быстро собрала на стол, наполнила стопки и затем, поднимая свою, сказала:

— Ну, бывай здоров! - и тут же прищурилась пытливо. - Кстати, как ты себя чувствуешь? Как твой грипп?

— Ты знаешь, - медленно, удивленно проговорил я, - а ведь он, по-моему, прошел.

Грипп и действительно прошел! Сказалась, вероятно, та нервная встряска, которую я нынче днем получил; она явилась лучшим лекарством.

— Шумный выдался у нас денек! - вздохнул я и выпил водку и покосился на разбитое окно; за ним уже клубился вечер, густела и реяла синяя тьма.

Где- то там, в наплывающей ветреной темени, шла сейчас погоня за Хасаном… И словно бы отзываясь на эту мою мысль, глухо вскрикнула и застонала во сне Алтына.

Она лежала, разметав руки, дыша неровно и трудно. Брови ее были сведены. Под глазами плавились тени. Две морщинки - две горькие трещинки - обозначились в углах запухшего рта.

— Разбуди ее, Марго, - сказал я. - Пускай выпьет с нами.

— Она не пьет, - отмахнулась Марго.

— Совсем не пьет?

— Ни капли. Она же марафетчица! Курит план… Ну, еще и колется иногда… Она и сейчас под марафетом. Я ей снотворное дала - тройную дозу - пусть отлежится, успокоится.

— А ведь хорошая баба, - сказал я, разглядывая спящую, - молодая еще… жалко.

— Баба! - Марго поджала губы. - Была когда-то бабой… А теперь одно только название. Одна видимость. Декорация, как в театре. Понимаешь?

— Не очень… Объясни.

— Ей операцию делали, - понизив голос, уточнила Марго, - вырезали всё, подчистую.

— Как же это с ней стряслось?

— Ну, чудак. Была больная - и запустила… Неужто не ясно? Слава Богу, попалась мне вовремя. Я подобрала ее, помню, в сарае, в грязи; она совсем плохая была, уже и ходить не могла.

— Не надо, не надо, - забормотала вдруг Алтына. Умолкла на миг и потом сказала тоненько: - Встретимся в порту.