12 ульев, или Легенда о Тампуке - Тихомиров Валерий - Страница 56

Игорь Николаевич Рыжов тоже улавливал напряжение, возраставшее в батальоне с каждым часом. Он трепетал всеми экстрасенсорными фибрами своей тонкой души. Еще два-три дня назад о его существовании знали лишь на работе и в родном подъезде. Теперь сотни людей узнавали Рыжова в лицо. Собираясь в кучки, простодушные мотострелки указывали на него пальцами и зловеще улыбались. Рыжов нервничал, чувствуя в этой славе недоброе.

Попытки экстрасенсорного воздействия на военных привели к парадоксальному результату. Его биополе накрыло медным тазом спокойную жизнь гарнизона. Активная харизма экстрасенса напрочь разрушила отлаженную годами работу пищеблока и медпункта. То есть практически уничтожила боеготовность части.

Коллеги сторонились Игоря Николаевича, как зачумленного.

Начальник столовой косил мутным глазом на весь «партизанский отряд», особо выделяя из нестройных рядов Рыжова. Завидев его, он подрагивал челюстью, роняя в перловую кашу крупные капли пота. Экстрасенс употреблял в пищу исключительно хлеб с компотом, сжимая под шинелью оберег и опасаясь отравления.

Даже героические офицеры батальона при встрече с ним нетрезво шарахались в сторону.

На четвертый день руководитель группы прошелся пред строем офицеров запаса. По сравнению с похмельными физиономиями личного состава лицо его казалось одухотворенным.

— Лейтенант запаса Рыжов! — торжественно возгласил он, поворачиваясь к сумрачному коллективу.

— Слушаю, — надувая щеки, отозвался легендарный доктор.

— Вам поручается установка палаток на учебной базе номер два!

— Мне? — Игорь Николаевич радостно шагнул вперед, мимо мгновенно расступившихся коллег.

— Поступаете в распоряжение прапорщика Середы. Будете развертывать медпункт в полевых условиях. Убытие от столовой после завтрака.

— Понял, — с энтузиазмом ответил травматолог.

— Медпункт разрушен. Прапорщик Середа в дурдоме, — спрогнозировал кто-то на правом фланге.

Прибытие автобуса в Сертолово-2 не сопровождалось излишней шумихой. Не гремел праздничный фейерверк, не надрывал щек духовой оркестр. Даже, на худой конец, не стоял, блистая штыками, почетный караул с барабаном. Лишь бессменный часовой Батыров раскосыми глазами завистливо оглядел сквозь пыльное окно КПП огромные пакеты в руках пожилой пары, сошедшей с задней площадки «Икаруса».

Виктория Борисовна вдохнула свежий загородный воздух. Ветер дул от казарм, навевая легкую грусть по прошедшей молодости.

— Витя, дыши полной грудью. Чистый кислород с легким ароматом хлорки. Стимулирует любовь к жизни. Красота!

— Где? — уныло спросил Файнберг, разглядывая бескрайний бетонный забор.

— За воротами, друг мой! За вот этими аккуратными серыми железками скрывается мир строгого порядка и военной симметрии. Гармония человека с идиотизмом!

Профессор добрался до крыльца проходной и постучал в дверь. Учитывая явную безобидность посетителей, Батыров высунул нос наружу и спросил, блистая армейской вежливостью:

— Кого нада?

— Здравствуйте, — любезностью на любезность ответил Виктор Робертович.

Солдатик, забыв ответить, уставился на источающие неземные запахи пакеты.

— Будешь? — просто спросила Виктория Борисовна, протягивая башкиру банан.

— Заходи, — ответил Батыров, осторожно принимая угощение и отступая от порога назад.

Визитеры не успели войти, как обмякшая желтая шкурка вылетела наружу, в сторону сугроба с урной. Оперативную легенду о сыночке по фамилии Рыжов Батыров слушал под жареные пирожки с мясом. Соглашаясь, что проведать чадо совершенно необходимо, он что-то мычал сквозь набитый рот. Круглое лицо удовлетворенно дышало доверием. Через пятнадцать минут худенький боец на треть уничтожил содержимое пакета. Зато отработал его на сто процентов. На последней странице «Журнала сдачи дежурств» красовалась четкая схема прохода к учебной базе номер два. По данным Батырова, именно там выполнял воинский долг перед Родиной знаменитый Рыжов. Не затягивая сцены прощания, Виктория Борисовна хлопнула солдата по плечу:

— Служи, батыр!

Тот поспешно исчез в недрах контрольно-пропускного пункта, бережно прижимая к груди пакет с остатками еды.

Возможно, причина торопливости заключалась в тяге к пирожкам. Возможно — в двух мордатых сержантах, уверенно шагавших к проходной. Хана мазнула взглядом по упитанным физиономиям старослужащих и прошептала про себя: «Держись, башкир».

Профессор ее не услышал. Для человека сугубо гражданского открывшаяся взору обещанная армейская красота простиралась от ворот до границ здравого смысла и дальше. Пресловутые прямоугольники сугробов бессмысленностью напоминали труды Малевича и Сизифа. Виктория Борисовна и Файнберг уверенно двинулись к учебной базе номер два. Но не успели они дойти до ближайшей казармы, как со стороны КПП раздался негромкий крик. Хана притормозила и оглянулась.

— Придется вернуться, — резко сказала она, придержав профессора за рукав.

— Мы что-то забыли, Витя? — недоуменно поинтересовался тот.

— По инструкции, информаторов положено беречь, — прозвучало в ответ.

В конечном пункте стремительного броска их не ждали. На КПП царила полная идиллия для ублюдков. Крепкого телосложения прыщавый сержант подкреплялся пирожками. Он выдавливал в рот фарш и отрывал тесто кусками. Обильно смоченные слюной остатки летели через комнату, в лоб рядового Батырова. Тот стоял на четвереньках, оседланный мордатым старшиной. На скуластом лице башкира алели два смазанных кровоподтека, по щекам текли скупые слезы обиды. Огрызки пирожков шлепались, отскакивая ото лба, и прыгали по полу как мячики.

— Жри, чурка! — гоготал сержант. — Мы-то всегда поделимся!

Старшина пригибал голову Батырова, тыча носом в объедки.

Дверь потихоньку открылась, впуская Хану и профессора.

— Отпусти парнишку, — негромко, без всякого выражения, сказала женщина.

Все трое уставились на заступницу. В глазах Батырова сквозь затравленное выражение безысходности промелькнул лучик надежды — и угас. Вид двух пожилых людей с большим полиэтиленовым пакетом страха не внушал. Даже наоборот. Старшина настроился на игривый лад:

— Не серчай, бабуля. Мы же шуткуем. Ща, поучим малость и... опустим! — довольный собственным казарменным юмором с тюремным колоритом он громко заржал.

Сержант надкусил очередной пирог, выдавливая начинку в улыбающийся рот.

— Зря вы хамите, — как-то безразлично, с ледяным спокойствием, произнесла Хана. — Это чревато.

Она сняла с аппарата телефонную трубку, произведенную еще в годы сталинского монументализма. По массивности изделие «Завода Твердых Пластмасс имени товарища Клары Цеткин» больше напоминало модную ныне бейсбольную биту. Звонить Хана не стала. Вместо ожидаемых бессильных нравоучений сержант получил страшный удар в голову. Он еще оседал по стенке, а старшина уже хрипел в удавке из телефонного провода, судорожно хватая воздух руками. Освобожденный от груза на спине Батыров остался стоять на четвереньках, округлив узковатые восточные глаза. На его губах зарождалась недоверчивая детская улыбка.

Старшина стремительно синел. Удар по голени, а затем в живот поставил его в колено-локтевую позу, лишив последних надежд на сопротивление.

— Жри, — сказал все тот же равнодушный женский голос. — Мы тоже всегда поделимся.

Перед самым носом «деда» Российской Армии, сквозь красную пелену удушья, белел раздавленный ошметок теста. Хрипя, он снял его с пола зубами и, не разжевывая, попытался проглотить. Кусок застрял в сдавленном горле. Глаза старшины закатились, и он потерял сознание.

Хана действовала жестко и стремительно, как автомат, выполняющий заданную программу. Оба бессознательных тела были ловко зафиксированы собственными ремнями. После этого состоялось приведение ублюдков в чувство с показательным кормлением остатками пирожков. Раздавленные и униженные, не осознающие толком, что произошло, сержант со старшиной боялись, давились, но ели.