Bittersweet (СИ) - Лоренс Тильда - Страница 148

Ромуальда посещало море мыслей, а ворох планов казался бесконечным. Ему хотелось сорваться с места прямо сейчас, отправиться в путешествие, рвать вереск, наслаждаясь его ароматом, встречать закат в дороге, а по утрам подходить к окну в очередной гостинице и наблюдать за суетой местных жителей, бегущих на работу. Пройтись по улочкам маленький английских городков, оказаться на пляже в каком-нибудь экзотическом месте, пить кофе, сидя на капоте арендованного автомобиля, погрузиться с головой в изучение тайн и легенд, присущих тем или иным местам, в какие только может занести судьба. Попробовать себя в чём-то новом, независимо от того, насколько окружающими котируется данное проявление творческих порывов.

Его ровным счётом не волновало, чем именно он будет заниматься. Хоть книгу писать, хоть картину лентами вышивать, последнее, впрочем, казалось сомнительной перспективой, поскольку для столь кропотливого дела Ромуальду не хватило бы усидчивости. Тем не менее, он чувствовал в себе невероятный подъём душевных сил и хотел, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось, продолжая сопровождать его на жизненном пути. Он чувствовал, что просыпается от длительного сна, стряхивает с себя ту невыносимую тяжесть, давившую прежде на плечи, и начинает вновь искать в мире множество положительных черт. Он отыскивает прекрасное в обыденном. Он хочет двигаться вперёд и вряд ли найдётся тот, кто сумеет остановить его на пути познания и саморазвития.

Кисть замерла в паре сантиметров от кожи, ресницы дрогнули, веки приподнялись. А губы тронула улыбка.

– Доброе утро.

– Привет, – улыбнулся Ромуальд, продолжая сжимать кисть в руках.

Не удержался и вновь пощекотал ею шею, проведя по коже волнообразными движениями.

– Что ты делаешь?

– Пишу самую прекрасную из своих картин.

– Так уж и прекрасную, – хмыкнул Илайя, присаживаясь и запуская ладонь в волосы.

Они, как обычно, спадали на лицо, пришлось отбросить прядь назад. После сна на полу в ворохе этого барахла болели, кажется, все кости. На кресле с почётом и комфортом устроился ноутбук Ромуальда, всё остальное пространство напоминало собой одну большую свалку, с той разницей, что вещи все были новыми и утилизации не подлежали, их только предстояло использовать по назначению.

– Да, – коротко ответил Ромуальд, не тратя время на проникновенные речи, относительно внешнего вида всех людей по утрам и собственного восприятия подобного явления.

Он отложил кисточку в сторону и поднялся на ноги.

– Хочешь кофе?

– Кофе? – повторил Илайя мечтательно, словно уже сейчас пробовал напиток на вкус. – Это было бы здорово. Окажись кровать немного мягче, утро получилось бы не просто хорошим, а отличным.

– Из еды в холодильнике ничего нет, – произнёс Ромуальд, подавая Илайе чашку с кофе и вновь присаживаясь на пол. – Если хочешь, можем куда-нибудь пойти и позавтракать там. Тем более, что здесь к готовке обстановка мало располагает.

– Позже. Пока мне хватит кофе.

– И конфеты. Держи.

Ромуальд бросил Илайе белую упаковку.

– Вообще отлично.

Откусывая немного, он зажмурился от удовольствия.

– В детстве они были для меня символом праздника и самым любимым десертом. Не могу сказать, что нереально обожаю сладкое, но они мне всегда нравились.

За то время, что Ромуальд забавлялся с кистью, кофе остыть не успел, потому во вкусовых качествах практически ничего не потерял. Не обжигающе горячий, но и не еле тёплый. В самый раз. О фарфор можно было согревать ладони, попутно наслаждаясь запахом напитка. Пусть даже он целиком состоял из разного рода ароматизаторов, а с настоящим кофе имел мало общего.

Взгляд Ромуальда скользнул по упаковке конфеты. Красная ленточка, изображенная на белом фантике, не давала ему покоя, вновь вернув к несколько отодвинутым на задний план фантазиям о связанных руках. Он, правда, сомневался, что его самого подобное положение вещей удовлетворит. Ему нравилось получать отклик на собственные действия, ощущать прикосновения и объятия. Но красные ленты…

Красные ленты будоражили его сознание не меньше чёрных кружев.

Просто так, в качестве эксперимента.

– Чем спровоцировано столь мечтательное выражение лица? – спросил Илайя, делая несколько маленьких глоточков.

– Красными лентами, – произнёс Ромуальд, решив, что увиливать от ответа достаточно глупо.

Рано или поздно он всё равно расколется и признается, чего хотел. Так пусть это произойдёт прямо сейчас.

– Продолжай, – попросил Илайя, не возмутившись, а, похоже, всерьёз заинтересовавшись.

Он примерно представлял направление мыслей, и оно ему действительно виделось интересным, особенно в контексте происшествия с повязкой. Когда ему по электронной почте передали это послание, он несколько удивился, немного насторожился, но по мере длительного наблюдения всё сильнее проникался, понимая, что разделяет желания Ромуальда. Они вполне безобидны, но…

– Это возбуждает, – произнёс, неосознанно облизнувшись.

А, может, и вполне осознанно.

– На твоих запястьях, – добавил Ромуальд.

– Да?

– Ленты тонкие в сравнении с повязкой, атласные, гладкие. Единственное, что на тебе надето – это ленты на запястьях, соединённых между собой. Но больше тебе ничего не требуется. Правда…

– Да?

– Можно добавить ещё кое-что.

– Да?

– Плётку или стек, – заметил Ромуальд.

– Хочешь меня избить? – спросил Илайя, перестав ограничиваться в выражении эмоций единственным словом.

– Нет. Избивать я никого не планировал.

– Но ведь плеть для того и предназначена? Разве нет? И стек – не такая уж безобидная вещь.

– Зависит от того, в чьи руки попадёт. И как владелец ими распорядится.

– Да? – вновь произнёс Илайя, что прозвучало вполне доходчиво, как предложение продолжать.

– Просто провести ими по обнажённой коже, не размахиваясь и припечатывая со всей силы, не оставляя кровавые полосы. Пожалуй, стек подошёл бы нам лучше плети. Я не представляю, что буду с ней делать, а с ним – вполне. Вдоль позвоночника вверх и вниз, несколько раз, вызывая мурашки на коже, заставляя тебя кусать губы и дышать учащённо, пробуждая всё усиливающееся желание, не позволяя при этом от него избавиться. Ты не сможешь к себе прикоснуться, возненавидишь мерзкие ленточки, которыми связаны запястья, и с губ сорвётся стон, больше похожий на просьбу или на скулёж. Ты вновь прикусишь губу, надеясь, что эта мимолётная слабость осталась незамеченной. Это может продолжаться бесконечно. Во всяком случае, тебе будет казаться, что ты больше никогда так не сделаешь, ни слова, ни звука. Однако…

Илайя посмотрел на него, чуть склонив голову набок, отчего волосы вновь рассыпались по плечам. Несколько тех самых лучей, белых, преломлённых материалом шторы, скользнули по прядям. Ромуальду показалось, что они отливают золотом. Иногда на ум напрашивались сами собой подобные ассоциации.

– У тебя, оказывается, всё наперёд продумано.

– Да, – улыбнулся Ромуальд.

– А как насчёт соображений относительно собственных ощущений?

– Это сложно передать словами.

– Почему?

– Потому что лучше однажды увидеть в реальности, а не довольствоваться рассказами.

– И чего же ты хочешь?

– Честно?

– По возможности.

Ромуальд поставил пустую чашку непосредственно на крышку ноутбука, не тратя время, чтобы подняться и отнести посуду на кухню. Илайя протянул ему свою чашку. В наступившей тишине был слышен звук от соприкосновения одной чашки о другую.

– Чего я хочу? – протянул Ромуальд, повторяя вопрос собеседника. – Хочу, чтобы у тебя при мыслях обо мне темнело в глазах.

– И коленки тряслись? – усмехнулся Илайя.

– Не обязательно.

– Нравится иметь в руках власть?

– Не без этого.

– Над женщинами и над мужчинами? Или только над мужчинами?

– Над тобой.

– Исключительно?

– Да.

– Безграничную? Наденешь на меня ошейник?

– Нет. Не подавление воли и не дрессировка. Вариант с лентами – чистый эксперимент. Озвученное желание относительно темноты в глазах никак не связано с лентами. Двусмысленно звучит, правда? Просто…