Bittersweet (СИ) - Лоренс Тильда - Страница 115

– Восхитительно, – произнёс Ромуальд, взяв идеальную, на его взгляд, вещь в руки. – Спасибо.

– Обращайся.

– Можно один вопрос?

– Давай.

– Где ты её нашла?

– Сшила.

– Даже знание типажа не понадобилось, чтобы сделать всё потрясающе.

– Я просто подумала, что длинноволосым блондинам к лицу абсолютно всё, – ответила Челси и удалилась прежде, чем Ромуальд успел сказать что-то, опровергая это заявление.

Он не ошибся. Челси давно обо всём догадалась.

========== 31. ==========

Soundtrack: Nightwish - My Walden; Delain - Don’t let go

С некоторых пор это вошло у него в привычку: не только принимать участие в репетициях, но и периодически становиться созерцателем. Это приносило Ромуальду ни с чем несравнимое удовольствие, и он мог длительное время стоять за кулисами, наблюдая за действиями Илайи, его движениями и попытками идеально воспроизвести все действия, накануне продемонстрированные хореографом, придумавшим номер.

Одна из этих постановок особенно привлекала внимание Ромуальда. Что примечательно, ему вовсе не надоедало. Он мог смотреть на этот номер постоянно, каждый раз испытывая невероятный восторг от того, что разворачивалось на сцене.

Снова летящая волна светлых волос, снова этот блеск серых глаз, улыбка, не имеющая определённого адресата. Кажется, что Илайя улыбается одновременно всей толпе, но вместе с тем – каждому персонально.

Он скользил по сцене в костюме официанта, удерживая на согнутой в локте руке поднос со стаканами. Сначала стаканы были пластмассовые, после их заменили стеклянными. Теперь Илайя учился управляться с подобным реквизитом, оттачивая свои действия и жесты так, чтобы они были плавными и чарующими, а не рублеными и отрывистыми, как слова приказа. Ему следовало добиться совершенства, научившись перемещаться от одного края сцены к другому, при этом останавливаясь перед каждым из трёх столиков, наклоняясь и постепенно освобождая поднос от стаканов. За двумя столиками сидели девушки-актрисы, за третий предписывалось сесть Ромуальду. Пока что Илайя отрабатывал только собственную партию и с другими актёрами не взаимодействовал.

Чтобы справиться с этой частью, Илайе приходилось тренироваться не только на репетициях, но и дома. Несколько наборов стаканов в ходе проведённых экспериментов разбились и отправились на помойку. Илайя не отчаивался, только раздражался сильнее и проникался мыслью о необходимости добиться успеха. Это стало делом принципа – справиться с поставленной задачей, сделать обязательно, ни на что не оглядываясь и не опуская руки. Да уж, точно. Руки ему опускать не следовало однозначно, потому что в противном случае все стаканы моментально оказались бы на полу в виде стеклянной крошки, перемежаемой крупными осколками, а он не мог себе позволить позорную ошибку в виде разбитого реквизита.

У нежелания позориться имелась ещё одна причина. Илайя чувствовал на себе пристальные взгляды Ромуальда, и это его немного сбивало. Мешало сосредоточиться и, откровенно говоря, расслабляло. Он вспоминал письма, которыми они обменивались, оказываясь за пределами сцены, телефонные разговоры не самого цензурного содержания и просто поддавался напору, что без труда во взглядах прочитывался. Он не мог собраться, когда на него так смотрели. Тот самый случай, когда молчание оказывалось красноречивее любой проникновенной речи.

Напряжение между ними нарастало так, как никогда прежде, только теперь это было уже не противостояние личностей, выраженное в стремлении всенепременно уничтожить соперника, а сексуальное желание, отчаянно искавшее выхода. Напряжение, сродни пружине, что постепенно сжимается. Совсем легко в начале, но чем сильнее сжимаешь, тем сложнее становится поставленная задача. Рано или поздно это стремление сжать сильнее дойдёт до грани невозможности, и пружина вновь раскроется полностью, отбросив в стороны те рамки, что старались сдержать её.

Он вспоминал горячее дыхание, собственную выходку в норвежском кафе, шоколадно-спиртовой привкус во рту, тёплую кожу, по которой проводил языком и многие другие моменты совместной поездки. Он закрывал глаза, и вновь оказывался в водовороте событий, а потом выныривал за порцией воздуха, оборачивался и понимал, что на него смотрят, прячась за кулисами. Ему казалось, что будь у Ромуальда такая возможность, он бы прямо сейчас выбрался из своего временного укрытия, вновь, привычным жестом провёл пальцами вдоль линии пуговиц, расстегивая их. Недолго думая, уложил бы напарника по сцене на один из столов, нависая сверху, и на время всё остальное потеряло бы значение. Но Ромуальд держался, Илайя подхватывал его начинание. Им нравилась эта игра, неторопливая, нарочито медленная, только усиливающая напряжение, превращавшая мечты о совместной ночи в навязчивую идею, но до сих пор не нашедшая выхода и полномасштабной реализации.

Илайя ждал условного знака, того самого подарка с подтекстом, что прочитывался моментально и означал не только любовь Ромуальда к подобным вещам. Он мог бы стать символом доверия со стороны Илайи. Конечно, если он примет подношение, а не отшвырнёт его в сторону, презрительно скривившись и моментально уничтожив чужие фантазии замечанием об отвращении к подобным играм.

Он много раз представлял, как это может выглядеть в реальности, но пока случая, чтобы проверить на практике, не подворачивалось. Это тоже нагнетало обстановку, заставляя нити натягиваться сильнее, чем прежде, чтобы впоследствии они лопнули все разом.

Идея с повязкой на глаза Илайю захватила, он постоянно думал об этом, он практически ощущал её на своём лице, представлял, как Ромуальд осторожно стягивает концы повязки, соединяя их между собой и скрепляя. Проводит ладонью по волосам, возможно, сжимает, оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову, прижаться затылком к его плечу. Илайя практически чувствовал ласкающие прикосновения и прерывистое дыхание.

Его вело от перспектив. Неудачный опыт постепенно затирался, становясь достоянием прошлого. Ему хотелось повторения, но уже с иным финалом, без боли, крови, ненависти и показного отвращения, а так, как могло быть в кабинете Эйдена, если бы они не прервались. Или в номере отеля, если бы они не сдерживали себя намеренно, не позволяя переходить определённую черту.

Сейчас был как раз один из тех случаев, когда Ромуальд вновь занял наблюдательный пост и не сводил с Илайи взгляда. Оступиться под таким пристальным взором было проще простого, потому приходилось прикладывать усилий больше обычного, дабы не совершить ошибку. Илайя чувствовал ладонью холодное дно жестяного подноса и пытался убедить себя, что ещё немного, и он сам станет таким же холодным. Однако осознавал, что от взгляда способен, напротив, воспламениться. Ему не хватало воздуха, ладонь сама собой тянулась к галстуку-бабочке, чтобы хоть немного его ослабить и почувствовать прикосновение прохлады.

Отвернись, пожалуйста, думал он, вновь мысленно натягивая поводок самоконтроля.

Ладонь становилась влажной и пальцы немного подрагивали. Ещё немного столь пристального внимания, и он уронит поднос. Ещё немного, и…

Музыка стихла, Илайя замер на месте, балансируя на цыпочках, прикрыл глаза и шумно сглотнул. Потом посмотрел в сторону кулис.

Ромуальда там не было. Он явно отправился в гримёрную комнату, чтобы переодеться и выйти на совместную репетицию номера. Теперь им предстояло отыграть одну из ключевых сцен, не отдельными фрагментами, а целиком. Взаимодействовать на одной сцене, петь вместе. Илайе предписывалось танцевать уже не под наблюдением исподтишка, а под вполне себе прямым взглядом, поскольку в процессе номера они с Ромуальдом неоднократно пели одни и те же строчки дуэтом, изображая заговорщиков. Ему предстояло наклониться близко-близко к Ромуальду и делать вид, будто шепчет ему что-то на ухо.

Друзья, занятые разработкой хитрого плана, о котором никому, кроме них, знать не нужно.