Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ) - Радов Константин М. - Страница 91

И еще пару слов о престолонаследии. Век с четвертью, вот сколько времени прошло с тех пор, как русские люди собрались всей землею и выбрали себе царя. Убогонького, конечно: после кровавой смуты хотелось иметь государя смирного и милостивого. Натура восстановила равновесие, в третьем поколении получили Петра. Однако после него - почему бы престолонаследные споры не решать, как встарь, земским собором? Нынешнее устройство этих дел в высшей степени неразумно и грозит государству катастрофой.

Вот такие мысли (и другие, столь же печальные) терзали мою душу, как прометеев орел - печень титана. Спасали от них лишь натуральная философия и опыты с летучими машинами. Наука подобна опиуму. Как опиум приглушает телесную боль, так она утоляет нравственные страдания. Представьте, какая радость охватывает естествоиспытателя, когда его творение скользит в струях воздуха, уподобившись созданиям Божьим!

Не сразу - ох, не сразу так получилось! Первая партия (как я тогда называл, первая стая) промежуточных моделей вся погибла. Малейшее завихрение отклоняло их от курса, кружило по кругу и бросало назад на скальный обрыв, с которого пущены. Что ж, неудача - повод не для уныния, а для поиска лучших решений. Помощников было в достатке: палаццо в Каштеле, арендованное еще на год, с трудом их вмещало. Пришлось для слуг перестроить каретный сарай, где прошлый год находилась лаборатория, а сию последнюю перенести в парадную залу. Что я сюда приехал, балы давать?! Благодаря неудачным попыткам, ребята наловчились мастерить артифициальных птиц с таким искусством, о каком при начале сих опытов даже мечтать было нельзя. И понимали меня с полуслова: словно к дарованной Создателем паре, у меня выросла еще дюжина рук, молодых и ловких. Еще бы умов додаточных получить, острых и свежих, в такой же пропорции... Умы были, большей частью, другим заняты: как бы навострить лыжи в ближнюю деревню, да полюбезничать с крестьянскими девушками. Приходилось довольствоваться своим, ношеным.

Теперь смешно вспоминать, как долго пришлось ломать голову ради одоления склонности моих пташек разворачиваться по ветру. Это при том, что образец для подражания не только существовал, а прямо-таки мозолил глаза, во множестве экземпляров. На каждом приличном доме в городке обязательно торчал флюгер. В конце концов, эти скрипучие крутящиеся железяки пробуравили броню моей тупости, а модели обрели на своих сорочьих хвостах еще и вертикальную лопасть, как у рыбы. Это заставило их не уваливаться под ветер, а приводиться к нему, и в любых условиях неизменно держать курс левентик. Отныне пробные полеты превратились в божественное, великолепное зрелище.

Дождавшись дня с благоприятной погодой, когда устанавливался ровный умеренный ветер с моря, я с несколькими ассистентами и одним резвым конем взбирался на гору по караванной тропе, каким-то чудом проложенной в стародавние времена среди отвесных скал и петляющей между ними самым причудливым образом. С собой несли рукотворную птицу. Тем временем другая команда садилась в небольшую весельную лодку и выходила в залив. Путник, не пожалевший своих ног и поднявшийся хотя бы до середины склона, бывает вознагражден прекрасным видом, перед ним открывшимся: вся Спалатская бухта, еще римлянами ценимая за красоту и удобство, как на ладони. От Спалато до Трогира на пятнадцати верстах берега я насчитал тринадцать небольших крепостей, построенных большей частью лет двести назад. Турки находились тогда в зените своей воинственности, воодушевленные магометанским фанатизмом, и сомнительно было, смогут христиане остановить врагов, или они так и пройдут победоносно до самого Ла-Манша. Сейчас граница проходит в сорока верстах от побережья, опасность немного отодвинулась, да и артиллерийское искусство не стояло на месте, - поэтому часть старинных укреплений военное значение утратила и превращается постепенно в живописные руины.

На полугоре или чуть выше дорожка расширялась, образуя длинную пологую площадку, ориентированную перпендикулярно линии берега. Она-то и была мною выбрана для начала полетов. Иногда я сам, а чаще - один из учеников, усевшись на коня верхом, брал в руку крылатую игрушку и мчался вскачь, чтобы, разогнавшись, отпустить ее и свернуть в сторону. Тропа это как раз позволяла. Когда ветер бывал посильней, хватало порою и человечьих ног; мы быстро научились оценивать возможности. Держа модель в руке, по усилиям чувствуешь, полетит она или грянется оземь.

В недальнем расстоянии, склон круто уходил вниз и превращался в скалистый обрыв, а птица моя, набрав по наклонной линии недостающую скорость, устремлялась встречь ветру к морскому берегу. Дальше как повезет: бывало, она плавно ложилась на волны, а лодочная артель стрелою мчалась ее вылавливать; бывало, что и на дереве повисала, не долетев. Раз даже случилось: орел напал, приняв, уж не знаю, за добычу или за соперника. Иногда первыми к модели успевали местные сорванцы, и приходилось ее выкупать за пару сольдо. Можно бы забрать и безденежно, только в следующий раз при таком обращении рискуешь даже щепочек не найти: четыре аршина полотна стоят достаточно, чтобы пробудить в мальчишках воровские таланты.

Жители относились спокойно к чудачествам приезжего графа: чем более возвышаетесь вы над другими людьми благодаря богатству и знатности, тем более дурацкие выходки можете себе позволить, не возмущая их чувств. Одно исключение было, и довольно неприятное: местный священник, падре Флориано. Венецианцы вообще-то мало религиозны; из всех итальянских народов это, наверно, самый афеистический. Понятно, почему: глубокую веру скорее встретишь у патриархальных сельских простаков, чем у истомленных вечной погоней за деньгами жителей торгового города. Но я за все время, прожитое в Каштеле, ни разу не заглянул в храм и тем, видимо, зашел за черту, которую сей верный служитель Рима почитал границей допустимого. Служители из русских у меня каждое воскресенье ходили в греческую церковь города Спалато; единственный мой католик, тосканец Марчелло Нери, тоже мессу посещал... В этом, наверно, все дело: слуга посещал мессу, а господин - не удостоил. Ревнивого падре жадность обуяла. Как допустить, что такой богатый человек ничего церкви не жертвует?! Расспросил Марчелло, не еретик ли его хозяин. Оказалось, нет. Ну и... Словом, в один ясный осенний вечер только я ужинать собрался, слуга докладывает: 'К Вам, Ваше Сиятельство, здешний поп'. Велел спросить, чего ему надо. 'Поговорить желает'. Не гнать же в шею?!

Нет, слишком мало я прожил в Англии. Не то завел бы лакея, важного, как страж у райских врат, и холодного, как лед. Чтобы как вышел, да сказал: 'Его Сиятельство не принимает', так и понял бы падре, что прежде получения кардинальской мантии ему сюда соваться невместно. Или передал бы от хозяина шиллинг на нищих, с такою рожей, будто граф гинею жертвует. А то пришлось этого наглеца пустить, накормить ужином, да еще разговаривать с ним!

После общепринятых лицемерных вежливостей, гость обнаружил трогательную заботу о душе хозяина и начал допытываться, подлинно ли мое сиятельство хранит приверженность матери нашей, римской церкви, и не набрался ли ересей за время странствий. Чего он ждал - что я оправдываться начну? Шиш тебе, плешивый: на дворе не пятнадцатый век!

- Падре, ваша обязанность - заботиться о добронравии местных крестьян и следить, чтоб они не возжелали, по простодушию, ни жены ближнего своего, ни там осла или вола. Аристократ и пейзанин не могут подлежать попечению одного и того же духовника: между ними слишком большая дистанция. Вам не следует совать свой нос в дела благородных, ибо сия недопустимая дерзость означает посягательство на мировой порядок, установленный Всевышним. Говорите без обиняков, зачем пришли, или уходите.

Другой бы, как улитка, спрятал рога под раковину и уполз; но к воспитанию падре Флориано явно приложили руку иезуиты. Он облекся христианским смирением:

- Сын мой, не гневайтесь на кроткого служителя Божьего. Я не смею претендовать на духовное руководство в отношении столь высокой особы. Меня печалят лишь слуги Вашего Сиятельства, пребывающие во мраке схизмы и тем лишенные надежды на жизнь вечную...