Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ) - Радов Константин М. - Страница 28

На новоявленного соперника стали с опаскою поглядывать Бирон с Остерманом, лишь недавно сбывшие с рук Ягужинского. Буйный (особенно во хмелю) генерал-прокурор имел неоспоримые заслуги перед Анной и претендовал на первенство при дворе, сталкиваясь с обоими так, что искры летели. На фаворита даже, по рассказам, обнажил шпагу. Помня важную роль Павла Иваныча при восстановлении самодержавства, царица наказала его не слишком сурово - всего лишь отправила послом в Берлин. Исчезновение с политической сцены сего актера (в амплуа то ли героя, то ли шута) для меня имело двойственный смысл. С одной стороны, как глава Сибирского приказа, он яростно выступал против морской торговли с Китаем - с другой, служил элементом равновесия. Кому генерал-прокурор был враг, тому обер-камергер и вице-канцлер оборачивались друзьями. По крайней мере, в условном смысле, коий сохраняет это слово в политике. С поражением Ягужинского, союзники против него больше не требовались, и заинтересованность во мне двух первостепенных дельцов аннинского царствования исчезла. Вступить с ними в альянс против Миниха? Нельзя: вражда с президентом коллегии поставит крест на всех долговременных планах обустройства южных рубежей. Пусть лучше мое значение при дворе пострадает, чем турок в грядущей войне стращать голым задом!

Нет, с Минихом нужен союз. Хоть его чины не шпагой добыты - он, по крайней мере, толковый инженер и управитель. Какой из него полководец, бой покажет. Война всех расставит по своим местам. Ждать недолго.

Укрощение собственных амбиций оказалось верным тактическим приемом. Бурхард-Кристоф, конечно, честолюбец, и со всяким возможным соперником готов грызться волком - но когда предполагаемый соперник добровольно смиряется и принимает второе место при нем, он охотно прячет клыки. Начинает воспринимать советы и прислушиваться к разумным доводам. А если генералитет, в пределах своей компетенции, выступает единым строем... Кто сможет сопротивляться?! Даже пропозиции по флоту прошли без сучка, без задоринки. Сиверса сковырнули легко: слишком много грехов за ним накопилось. С назначением на его место не спешили, важнейшие вопросы все равно решались в комиссии Остермана. Вице-канцлер, считая морские дела своей вотчиной, вторжение в них Военной коллегии принял за личную обиду - но не решился встать в заведомо проигрышное положение и спорить против разумных, обдуманных мер. Всё утвердили: и перенос верфей, и белосарайский порт, и новые школы. По кораблестроительным планам прения затянулись, но двигались в верном направлении.

Главной моей морской викторией стало возвращение в Азов Змаевича. Единственный адмирал, который на опыте убедился в насущной необходимости мер по сбережению здоровья нижних чинов - и способен вбить сие убеждение даже в самые тупые умы. Характер у него для этого достаточно тверд, и кулак достаточно крепок. В Астрахани столь высокий начальник стал лишним: после заключения Рештского трактата, вернувшего персам Гилянь, флот на Каспийском море сократили вполовину.

Русская уступчивость в Азии моментально отозвалась в Европе снижением градуса вражды со стороны англичан. Угроза британского эмбарго, привычною тучей висящая над моими промыслами чуть не с самого их основания, в кои-то веки рассеялась. Дело процветало; отлаженная система коммерции чеканила деньги с размеренностью монетного двора. Внутри империи тоже открылась хорошая статья дохода: по причине умножившихся разбоев государыня особым указом дозволила, 'когда купечеству или шляхетству потребно для опасения от воровских людей', продажу по вольным ценам не только пистолетов и фузей, но даже пушек. Гораздо выгодней, нежели иметь дело с казной, которая не платит годами. Завод в Тайболе обрастал новыми мастерскими, большею частью оружейными.

Вот только уверенности в ясном и безоблачном будущем - не было и в помине. Я не обольщался тактическими успехами. Анна злопамятна и не забыла мое своеволие в деле Румянцева. Еще в январе, сразу по приезде в Санкт-Петербург, на высочайшей аудиенции повеяло от нее таким крещенским холодом... Сие не означало немедленных последствий. Государыня, ко всему прочему, умна. Пусть ограниченно, по-женски - однако ее разумения довольно, чтобы считаться с мнением если не народа, то хотя бы гвардии и офицерства. После опалы фельдмаршала Долгорукова недовольство в этих кругах достигло опасной степени. Не хватало вождя. Теснить авторитетного генерала, подталкивая оного к занятию сей позиции, было бы слишком опрометчиво со стороны двора. Арестовать без повода - еще хуже.

С другой стороны, вступить на стезю конспираций - как раз и означает дать врагам этот самый повод. Внешне храня безупречную лояльность, я кожей чувствовал двоякого рода ожидающие взгляды: одни мечтали стать под знамя мятежа, другие - при малейшем намеке на заговор, первыми успеть в канцелярию Ушакова. Помимо желания и против воли, меня стремились сделать героем чужой пиесы. Какого рожна?! Империя ничего не выиграет от замены одной шайки интриганов другою, а потерять может многое. Риск свалиться в новую Смуту, к вящей радости соседних держав, слишком велик, чтобы играть подобными вещами. И главное, в чью пользу конспирировать? Голштинского младенца, имеющего предпочтительное право на трон? Да Боже упаси! Легкомысленной Елизаветы? Удерживать ее под своим влиянием я не смогу и три дня. Все, на что она способна - служить игрушкой придворных партий. Только князь Дмитрий Михайлович мог бы унять неизбежную после революции анархию и взять бразды правления в свои руки - однако помирить его с принцессой и сам Господь не в силах. Это же Голицын разжаловал дщерь Петрову из наследниц в незаконнорожденные.

Нет, господа! Служить живым тараном для вас, прошибая собственным лбом крепостные стены?! Найдутся занятия интересней и выгодней. Конечно, будь хоть малейший шанс на воплощение выстраданных мыслей о смягчении рабства, о правильных отношениях сословий - стоило бы рискнуть. Но я не настолько наивен. Внушать гвардейцам подобные идеи - как стае волков проповедовать благость поста. На другой же день после успеха заговора начнется дележ имений, раздача крепостных душ... Попробуешь помешать - самого сожрут, не поперхнувшись.

Поэтому - нет. Окончательно. Никаких конспираций. Смирение и труд. Живут же, скажем, Ласси или Вейсбах: честно, спокойно, не претендуя на политическое значение. Почему ж у меня так не получается?! Дотерпеть бы до войны, тогда уже точно не тронут.

Впрочем, и в мирное время нашлись средства упрочить свое положение. Деньги, при умелом использовании, отворяют почти любые двери. Даже врата рая, если верить церковникам. Будучи весьма сомнительным христианином, я стяжал титул поборника православия, ассигновав преосвященному Феофану несколько тысяч на проповедь среди черкесов и передав в обучение дюжину воспитанников из черкесских рабов. Для пущего соблазна заговорил с архиепископом о желательности создания при Синоде сообщества наподобие римской Конгрегации пропаганды или датского Миссионерского коллегиума.

- Россия, святой отец, на большом протяжении соседствует с народами иноверными или прямо языческими; для вразумления оных надлежит действовать не одною силой оружия, но и добрым пастырским словом. Датчане за последние полтора десятка лет основали тринадцать миссий в Лапландии - а в той стране, как я знаю, владения их короля с землями, подвластными императрице всероссийской, толком не разграничены. Кто первым окрестит лопарей, тот и будет их господином. Возобновление христианства на Кавказе, пришедшего в упадок под натиском магометан, еще важнее. Если средств казны недостаточно, давайте обратимся к частным пожертвованиям: готов первым подать пример в сем благородном деле.

Подобными авансами удалось приобрести неожиданного для матерого вольнодумца союзника - придворным же лютеранам весьма неловко было бы действовать против православного архиерея. Тем не менее, вице-канцлер нашел-таки способ отвлечь меня от государственных дел, озаботив собственными проблемами.