Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ) - Радов Константин М. - Страница 112

Через неделю, когда он вновь появился в торговой конторе, стало ясно, что избран второй путь. Несомненно, более правильный: попытка встать между хозяйкой и ее деньгами была бы наглостью в отношении к ней, и кончилась бы когда-нибудь бедою. Кажется, тут все очевидно. Тем не менее, множество придворных то и дело вступают на кривую дорожку. Вспомнить хоть Меншикова... В отличие от покойного фаворита, молодой человек экзамен выдержал. Впрочем, от бескорыстного идеализма он тоже оказался весьма далек: в сем случае время, потраченное на раздумья, может служить мерилом внутренней борьбы. Сребролюбив, но не до потери рассудка, - таков был мой вердикт. Значит, с ним можно иметь дело. Есть шанс обскакать французов и шведов, кои тоже лезут со своей помощью.

Однако, за эту самую неделю как раз и произошло событие, недвусмысленно показавшее, что надежды заговорщиков на иноземную подмогу не стоят и ломаного гроша. Первое же столкновение русских и шведов, у пограничной крепости Вильманстранд, окончилось убедительной победой русского оружия и вселило страх в сердца неприятелей. А дело было так.

Разведав, что сия фортеция укреплена недостаточно, гарнизон же едва достигает четырехсот душ, Петр Петрович Ласси решился на  coup de main, сиречь набег, и с девятитысячным отрядом, почти без артиллерии, взявши провианта лишь на пять суток, быстрым двухдневным маршем к Вильманстранду вышел. Генерал-майор Врангель, имея то ли три, толи пять тысяч солдат, - в общем, значительно уступая - решился преградить ему дорогу и дать бой перед крепостью. Пушки, снятые с городских бастионов, превосходная оборонительная позиция и присутствие у шведов их лучших полков: Зюдерманландского, Далекарлийского и Вестерботтенского, - отчасти уравновешивали разницу в силах. Тем не менее, после упорного трехчасового боя неприятели были обращены в бег и загнаны в город. Крепостная артиллерия, неосторожно выведенная в поле, стала добычей русских и обратилась против прежних владельцев. Врангель, при отступлении раненный в руку, понял, наконец, всю безысходность положения и разрешил коменданту крепости Виллебранду сдаться. Тот поднял белый флаг; но шведские солдаты, одушевленные знаменитой 'норманнской яростью', не слушали командиров и продолжали бой. Пал мертвым барабанщик, посланный Ласси для принятия капитуляции. Генерал русской службы Икскуль и полковник Леман, взбежавши на крепостной вал, пытались вразумить неприятельское войско: кричали по-шведски и указывали на выставленное комендантом знамя мира, - всё впустую. Они тоже были убиты. Вот тут уже русские солдаты рассердились, и ярость шведов оказалась в сравнении вздором, навроде дамской истерики. Крепость была взята решительной атакой и на следующий день по приказу Ласси сожжена дотла. Мало кто из ее защитников избежал плена или смерти. Большинство офицеров, не исключая командующего генерала, отправились под конвоем в Санкт-Петербург.

Ну вот каким же кретином надо быть, чтоб на пустом месте отхватить этакую конфузию?! У Врангеля было два приемлемых пути (не зная всех подробностей, не дерзну судить, который правильнее). Следовало либо оставить крепость, выведя гарнизон и жителей и отступив на соединение с Будденброком, либо, наоборот, ввести в нее значительное подкрепление и обороняться на бастионах. Зачем устраивать полевую баталию с неприятелем, многочисленнейшим вдвое, а то и втрое? Эту дурь невозможно иначе объяснить, кроме как чрезмерной самонадеянностью. Шведским сторонникам войны, чтобы разжечь остывшую за два десятилетия вражду к соседям, долго пришлось твердить, что русские подлы, жестоки, слабы, бесчестны и трусливы; что армия российская - толпы варваров; что офицеры в ней - корыстные наемники, не нашедшие, по негодности, другого места... Они сами уверовали в собственную ложь. В политике или на войне это гибель.

Вильманстрандская виктория повергла в смятение всех, жаждавших воцарения Елизаветы. Регентша и супруг ее мало, что не были народом любимы - были презираемы за бестолковость, чужеродность и неблагочиние. Единственное, что могло обеспечить Брауншвейгской фамилии необходимый престиж и примирить подданных с ее верховенством, это победы русского оружия. Кстати, принц Антон-Ульрих при начале войны изъявил желание лично возглавить армию; однако позволил придворным себя отговорить. Малодушный глупец! Вообразите молодого Петра на сем месте - как полагаете, его остановить кто-нибудь смог бы?! И что стало бы с тем, кто попытался? Если бы принц встал во главе войска (пусть формально, предоставив распоряжаться многоопытному и чуждому интриг Ласси), кто посмел бы за его спиною шустрить в столице?!

Вообще говоря, окидывая ретроспективным взглядом прежде бывшие войны и междоусобицы, ясно видишь: во множестве случаев проигравшая сторона имела прекрасные шансы на победу. При безошибочных своих действиях, конечно. Что тут сделаешь: errare humanum est! Человеку свойственно ошибаться, и крылатая богиня обыкновенно венчает славою не счастливца, который ухитрился случайно нарушить сие правило, а прозорливого математика, у коего число и цена ошибок оказались меньше, чем у оппонента.

Петра Великого русские люди особенно полюбили после смерти: при жизни больше побаивались. Дочь первого императора, красивую и добрую девушку, они безусловно предпочитали его дальней немецкой родне, какую в народе именуют 'седьмая вода на киселе'. Об опасности заговора правительницу и ее мужа кто только не предупреждал: и канцлер Остерман, и цесарский посол Ботта д'Адорно, и британский Эдуард Финч, и куча всяких придворных бездельников. Царевна шагу не могла ступить без соглядатаев, разве в нужнике, да и то не уверен. И все же, предпринять что-либо решительное против Лизы власти не смели. Ну, как неосторожный шаг приведет в движение всю покоящуюся доселе массу ее симпатизантов?! Это же лавина, раздавит нахрен! Что примечательно, великий и страшный генерал Ушаков, гроза трактирных празднословов, ни малейших признаков заговора не видел вовсе; а некоторые, шепотом, утверждали, что он-то и есть самый верный и преданный сторонник царевны.

Значит ли это, что никаких средств против подготовлявшейся Шетарди революции у брауншвейгцев не было? Странный вопрос. Кто держит в руках государство, располагает абсолютным преимуществом против любой враждебной партии - примерно как у регулярного войска в столкновении с неупорядоченной толпою. Даже не обязательно пускать в ход топор палача: можно было мягко размыть сложившееся в гвардии ядро партизан Елизаветы переводом самых деятельных его членов куда-нибудь подальше, в провинцию. Лучше - с повышением, или на хлебные должности, чтоб отнять почву для недовольства. Благо, еще Петр Великий ввел в обиход посылку гвардейских офицеров и унтеров для самых разнообразных нужд, от сбора податей до введения платья новых фасонов.

Впрочем, подобная тактика требует ума и трудолюбия от тех, кто ее применяет. Надобно досконально знать людей и сортировать оных не по росту или цвету волос, а по сокровенным их мыслям и стремлениям. Наверно, для иноземного принца это слишком сложно. Да и времени заняло бы многовато. Что ж, можно было проще сыграть. До самого конца у Антона-Ульриха оставался в запасе выигрышный ход: уехать к армии в Выборг, с инспекцией или как иначе, и там задержаться - под любым претекстом. Сто двадцать верст фельдъегерь проскачет в считанные часы, армия же пройдет дня за четыре. Идеальное расстояние, чтобы подвесить дамоклов меч над головами гвардейцев. Как сбросить сына-младенца с императорского трона, если отец у него генералиссимус и находится при войске? А далее - принцу открывался выбор. Можно дождаться решающих побед и вернуться в Санкт-Петербург триумфатором, можно гвардию призвать на театр боевых действий - и там уже с нею что хочешь делай... Черт побери, даже обидно! Как будто садишься в шахматы, готовый к борьбе с сильным игроком - а твой соперник только портит сие благородное искусство своей неловкостью. Изящные и остроумные комбинации, на него запасенные, пропадают неразыгранными.