История нового имени - Ферранте Элена - Страница 12

Разительный контраст между ним и братьями Солара больно ранил меня. И не потому, что Нино был бедно одет – в отличие от братьев, увешанных золотом: золотые цепи на шее, золотые браслеты на руках и золотые перстни на пальцах… Не потому, что Нино был худощав, и его худоба при высоком росте казалась хрупкостью: он и правда был выше крепких и коренастых, но отнюдь не низкорослых братьев. Дело было в другом. В том, как он ушел. Спесь Солара выглядела привычной и не удивляла, но рассеянность Нино, который толкнул Марчелло и даже не заметил этого, – вот что было странно. Даже Паскуале, Энцо и Антонио, которые ненавидели Солара, были вынуждены так или иначе с ними считаться. Но Нино прошел мимо них, не то что не извинившись, но не удостоив Марчелло и взглядом.

Эта сцена стала документальным доказательством того, что интуитивно я ощущала давно. Нино Сарраторе – тот самый, что рос рядом с нами в нашем бедном квартале и трясся от страха, обойдя в школьном состязании Альфонсо, – вдруг показался мне бесконечно далеким от того мира, где тон задавали Солара. Как будто он существовал в какой-то иной системе ценностей, и законы иерархии, вознесшие Солара над всеми нами, настолько его не интересовали, что потеряли над ним власть.

Я завороженно смотрела на него. Он предстал передо мной прекрасным принцем, способным одним только взглядом поставить на место и Микеле, и Марчелло: он их просто не замечал. В эту самую секунду во мне мелькнула надежда, что сказочный принц из фильма сделает то, чего не сделал настоящий Нино: возьмет меня за руку и уведет прочь отсюда.

Теперь и Лила обратила внимание на Нино.

– А, это тот самый парень, с которым ты сидела за столом? – с любопытством спросила она.

– Да, ты что, его не узнала? Это же Нино, старший из братьев Сарраторе.

– Тот, с которым ты целовалась на Искье?

– Это были детские глупости.

– Слава богу.

– Почему?

– Сразу видно, что он мнит о себе невесть что.

Мне захотелось защитить Нино.

– Он в этом году заканчивает лицей. И учится лучше всех.

– Так он поэтому тебе нравится?

– Нет.

– Забудь о нем, Лену. Антонио лучше.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Посмотри на него: тощий, уродливый, да еще с кучей амбиций.

Это были оскорбительные слова, и я уже открыла было рот, чтобы воскликнуть: ничего подобного, он очень красивый, и жаль, что ты этого не понимаешь, такого, как он, не встретишь ни в кино, ни в книжках, ни по телевизору, я люблю его с детства, и это великое счастье, и даже если мне не на что надеяться, если мне суждено выйти замуж за Антонио и всю жизнь заправлять машины бензином, я все равно всегда буду любить его больше всех на свете, больше, чем себя.

Но вместо этого я сказала:

– Да, в детстве он мне нравился, но теперь он меня не интересует.

12

В следующие месяцы произошло много всяких мелких событий, в которых мне и сегодня нелегко разобраться. Я старалась казаться уверенной в себе и подчиненной железной дисциплине, но на самом деле у меня плохо получалось, отчего я постоянно испытывала приступы какого-то горького удовлетворения. Все вокруг как будто ополчились против меня. Я старалась упорно заниматься, но прежних хороших оценок мне больше не ставили. Так проходил день за днем, а меня не покидало чувство, что я словно и не живу. Утром – в школу, из школы – к Лиле, вечером – на пруды, и все это в состоянии бесцветного отупения. Дерганая, обиженная на весь свет, я часто ловила себя на том, что пытаюсь вину за все свои неприятности свалить на Антонио.

Ему тоже приходилось несладко. Он ждал наших свиданий, иногда даже убегал с работы и, краснея от смущения, подкарауливал меня возле лицея. Его все больше тревожило поведение матери, свихнувшейся Мелины, и он боялся, что его забреют в армию. Он сдал в призывную комиссию груду документов – свидетельство о смерти отца, справку о состоянии здоровья матери, подтверждение того, что он в семье единственный кормилец, – и вроде бы его оставили в покое. Но вскоре Энцо Сканно сообщил ему, что осенью идет служить, и Антонио испугался, что его тоже заберут. «Как я оставлю мать, Аду и мелюзгу без гроша? Кто о них позаботится?» – горестно вздыхал он.

Однажды он прибежал к лицею запыхавшийся: ему передали, что к ним приходили карабинеры, расспрашивали про него.

– Поговори с Линой, – взмолился он, – разузнай, как Стефано удалось отмазаться от призыва – как сыну вдовы или еще как.

Я старалась отвлечь его от мрачных мыслей и даже пригласила в пиццерию всю нашу компанию: его, Паскуале с Энцо и Аду с Кармелой. Я надеялась, что среди друзей Антонио хоть немного расслабится, но просчиталась. Энцо по обыкновению демонстрировал полнейшее спокойствие: службы в армии он не боялся, огорчался только, что отцу придется самому возить по улицам тележку, а здоровье у него уже не то, что прежде. Что до Паскуале, то он угрюмо поведал нам, что его забраковали из-за перенесенного в детстве туберкулеза. Он-то как раз хотел в солдаты, правда, вовсе не потому, что мечтал защищать родину. «Таким, как мы, – тихо говорил он, – надо научиться владеть оружием, потому что близится время, когда кое-кто за все нам заплатит». После этих его слов все заговорили о политике, вернее, о ней заговорил Паскуале, и выражений он не выбирал. Он утверждал, что фашисты хотят вернуться к власти с помощью христианских демократов и уже перетянули на свою сторону полицию и армию. Пора, говорил он, готовиться к решительным действиям. Обращался он в основном к Энцо, который согласно кивал головой. Обычно молчаливый, Энцо в ответ на его тираду хмыкнул и сказал: «Не волнуйся, вернусь и научу тебя стрелять».

На Аду и Кармелу этот разговор произвел большое впечатление: обеим льстило, что у них такие серьезные и опасные парни. Мне тоже хотелось принять в нем участие, но я понятия не имела, что это за сговор между фашистами, христианскими демократами и полицией, и никакого своего мнения у меня на этот счет не было. Время от времени я поглядывала на Антонио, надеясь, что эта тема захватит и его, но он думал только о своем и все выпытывал у Паскуале, каково это, служить в армии. Тот, хоть никогда не служил, ответил: «Жуть. Не согнешься – сломают, как соломинку». Энцо промолчал, словно его это все не касалось. Антонио прекратил жевать и, отодвинув тарелку с пиццей, пробормотал: «Они еще не знают, кого собрались гнуть. Пусть только попробуют, я их сам на куски разломаю».

Когда мы остались одни, он вдруг с тоской в голосе сказал:

– Я знаю, если меня заберут, ты ждать не станешь. Уйдешь к другому.

И тут я поняла: дело не в матери, не в Аде, не в младших братьях и сестре, которые остались бы без средств к существованию, и даже не в ужасных нравах, царящих в казарме. Дело было во мне. Антонио боялся надолго расставаться со мной, и я знала: никакие мои обещания и поступки не внушат ему доверия. Я предпочла сделать вид, что обиделась, и привела ему в пример Энцо.

– Он-то верит своей девушке, – прошипела я. – Призовут – пойдет и отслужит, и ныть не станет, хотя обручился с Кармелой. А ты подозреваешь меня неизвестно почему, тем более что ни в какую армию ты не попадешь. Стефано Карраччи не забрали, и тебя не заберут, а у вас обоих матери вдовы.

Мой напористый, но в то же время сочувственный тон немного его успокоил. И все же, обнимая меня на прощанье, он сказал:

– Смотри не забудь спросить у своей подруги.

– Она такая же моя, как твоя.

– Ясно, ясно, но ты все-таки спроси.

Назавтра я заговорила об этом с Лилой, но оказалось, что она понятия не имеет, почему Стефано не взяли в армию. Не слишком охотно, но она пообещала мне все разузнать.

Я рассчитывала получить ответ в тот же день, но мои надежды не оправдались. Отношения Лилы с мужем и его родней были далеки от идеальных. Мария жаловалась сыну, что его жена тратит слишком много денег. Пинучча что ни день устраивала скандалы и кричала, что ни за что не станет работать в новой лавке; у Стефано, возмущалась она, есть жена, вот пусть она и торчит за кассой. Стефано пытался усмирить мать и сестру, но в конце концов тоже начал попрекать Лилу за мотовство и все чаще намекал ей, что вскоре она должна будет подключиться к семейному предприятию.