Лорды Белого замка - Чедвик Элизабет - Страница 122

– Скорее всего, ты права, но в данном случае это совершенно не имеет значения.

– Ах вот как?! – Мод была настолько вне себя, что перед глазами у нее все поплыло. – Значит, и эта увеселительная прогулка в аббатство Эдмондсбери тоже не имеет значения?! Фульк, ты самовлюбленный глупец! Твоя юность, увы, осталась в прошлом, но ты упорно не желаешь с ней распрощаться и ввязываешься в бессмысленный мятеж!

– Это не мятеж! – Муж повысил голос, и Мод поняла, что задела его за живое.

– Пока – нет! Но скоро им станет!

– Если мы сможем заставить Иоанна подписать Хартию вольностей – кодекс чести, если хочешь, – то он никогда уже больше не сможет отобрать у человека землю по собственной монаршей прихоти. Ни одну женщину впредь не станут принуждать выходить замуж против ее воли, и наследнику, вступая в права владения отцовскими землями, уже не придется платить разорительные пошлины. Это пойдет во благо всем.

– Если подписание этой хартии и впрямь такое благое дело, то почему, интересно, Уильям Маршал, Ранульф Честер или Уильям Солсбери отказались участвовать в ее подготовке, а? – спросила Мод.

– Но это же очевидно. Маршал из тех, кто, однажды принеся клятву верности, затем без колебаний следует ей, как собака следует за хозяином. Честер выжидает, куда подует ветер, а Уильям Солсбери – брат Иоанна: еще одна собака, которая не может переменить хозяина. – Фульк протянул к жене руку, ища понимания. – Я знаю, многие бароны, настаивающие на подписании хартии, преследуют свои интересы, но в ней есть зерно истины, за которое стоит сражаться.

– Стоит сражаться… – с каменным лицом повторила Мод. – Вот ты сам и произнес это слово. – Она отстранилась и начала расплетать косы. – Мне иногда кажется, что главное для тебя – это сражаться. Боюсь, ты так долго вел войны, что больше не можешь без них жить. – Она судорожно перебирала пальцами, распутывая пряди. – Видел бы ты себя со стороны. Ты называешь сторонников Иоанна собаками, но сам нетерпеливо вздрагиваешь, словно борзая на поводке перед началом охоты. – Мод развернулась к нему всем телом. – Даже если ты заставишь короля согласиться, он вряд ли будет тебе признателен. Зачем ворошить былую ненависть?

– Затем, что она не исчезла. Грязь может осесть на дно пруда, но она никуда не денется.

– Не денется, но так ее, по крайней мере, не видно!

– И значит, ее как будто бы и нет, да?

Мод стиснула зубы. Было понятно, что сердиться абсолютно бесполезно: все уже решено.

– Поступай как знаешь, – сухо сказала она. – Я больше не буду с тобой спорить. – Она быстрыми движениями водила гребнем по волосам, больно дергая пряди, но боль сейчас казалась ей естественной частью происходящего. – Иди играй в благородного рыцаря, если тебе так хочется, но вот только на мою поддержку в этом случае не рассчитывай.

– Твоим острым языком грудинку бы резать, – вздохнул Фульк. – Я из всякой нашей стычки выхожу раненым. И между прочим, устал от сражений не меньше тебя.

Он поднялся и стремительно вышел, хлопнув дверью. Через несколько секунд он громко выругался, споткнувшись об одного из спящих в передней, а потом наступила тишина.

Мод прикусила губу и продолжила расчесывать волосы, уже медленнее и аккуратнее, чтобы успокоить суматоху, царившую в мыслях. Разумно ли было вот так набрасываться на мужа? Может, надо было улыбнуться и сказать, что он все делает правильно? У Иоанна масса отвратительных качеств, и нельзя не признать, что если удастся ограничить его злоупотребление властью, то это и впрямь пойдет многим на пользу. Все это так, но пора бы уже и другим подхватить знамя. Фульк и без того сделал более чем достаточно. К сожалению, сам он полагал, что еще не все счеты сведены и не все вопросы разрешены. Раньше муж противостоял королю в одиночку, а теперь он считает себя одним из многих. Мод понимала, что это кажется ему заманчивым, но… Мысли ее пошли по кругу.

Перед тем как залезть под простыню, Мод сняла платье, башмаки и чулки, но оставила для тепла сорочку. Без Фулька постель показалась ей ледяной, спина и ноги никак не желали согреваться. Мод свернулась калачиком, подтянула колени к подбородку и стала в ожидании смотреть на ночную свечу. У них и раньше случались размолвки – их семейную жизнь никак нельзя было назвать тусклой и однообразной, – но постель всегда становилась источником примирения, где вспышки гнева превращались в страсть тела. Даже если они ссорились и один из них в ярости выбегал из спальни, то всегда возвращался обратно.

Она прикрыла веки и задремала. Проснулась, внезапно вздрогнув, думая, что спала всего несколько минут, но свеча уже догорала. Кровать была по-прежнему холодной, и стало ясно, что Фульк не придет.

– Женщины! – презрительно произнес ле Вавасур, щедро подливая зятю в бокал вина: он мог себе это позволить, поскольку вино было Фулька. – Лучше не разрешать им думать ни о чем, кроме постели и потомства. Мужчина, который позволяет женщинам иметь свое мнение, лишь наживает себе неприятности. Посмотри на мою Джулиану. Уж она никогда не сомневается в том, что я делаю. Я постарался, чтобы ей это и в голову не приходило.

Фульк глотнул вина и погрузился в его прохладный алый дурман.

– Иногда Мод приводит меня в бешенство, – сказал он.

Где-то в затуманенном винными парами сознании гнездилась мысль, что выскочил он из спальни именно потому, что Мод оказалась слишком проницательной. Может быть, и правда, все, что ему нужно, – это война, а поскольку речь шла о войне против Иоанна, она казалась ему правильной и разумной.

– Так возьми ремень с пряжкой и хорошенько поучи ее.

Фульк с отвращением посмотрел на тестя:

– Мне не нужно избивать жену, чтобы потешить свою мужскую гордость!

– Мужчина, который бьет жену, – хозяин в своем доме, – досадливо поморщился ле Вавасур. – Вот увидишь, сразу перестанет тебе перечить.

– Это точно. Перестанет мне перечить, а заодно и меня любить, – кивнул Фульк, думая о том, насколько тосклива должна быть жизнь, когда в ней нет ни теплоты, ни заботы, а только страх и, скорее всего, ненависть.

Ле Вавасур закатил глаза:

– Да ты подкаблучник, парень!

– Вот уж неправда!

– Тогда чего ты уставился на эту лестницу с таким видом, будто вот-вот сорвешься с места и побежишь наверх, к жене? Ничего, пусть подождет. Если ты сейчас вернешься, она будет считать, что победила.

Слова ле Вавасура поневоле задели мужское самолюбие Фулька. Он представил, как Мод лежит наверху с открытыми глазами и ждет его. Может, наплевать на все и пойти к жене? Он заберется в постель, обнимет ее роскошное тело, уткнется губами ей в шею и прошепчет, как он сожалеет, что они повздорили. А она повернется к нему лицом и ответит, прижавшись к его губам, что ей тоже очень жаль. Но тогда получится, что первый шаг к примирению сделал он.

– Пусть она сама к тебе приползет, – сказал ле Вавасур, наблюдая за ним прищуренными глазами. – Ты должен быть хозяином в собственном доме. Верно я говорю?

Фульк кивнул. Тесть прав. Если он сейчас пойдет наверх, опять начнутся уговоры, а он твердо решил утром ехать.

Поэтому, когда пришло время ложиться спать, Фульк растянулся на тюфяке в комнате ле Вавасура и провалился в глубокий тяжелый сон.

Мод так и застала его на рассвете, когда спустилась. Сердце у нее бешено заколотилось от боли и гнева. Она ненавидела отца. А теперь ненавидела и мужа. Но одновременно и любила его, и чем больше она любила и ненавидела Фулька, тем больше сердилась.

Однако Мод тщательно скрывала свои чувства. С невозмутимой уверенностью она распорядилась относительно завтрака и насчет приготовления еды в дорогу. Позаботилась, чтобы у Фулька во вьюке была чистая смена одежды. Когда муж, сонный и небритый, пришел завтракать, она приветствовала его с ледяной вежливостью, поставила перед ним деревянную тарелку с едой и наполнила кружку.

– Вот видишь, – сказал ее отец, пихнув зятя локтем в бок, – я же тебе говорил: обязательно надо показывать женщинам, кто в доме хозяин. Главное – порядок. Мигом стала как шелковая.