Зима (ЛП) - Роуз Френки - Страница 50

— О. Да. — Это не то, о чем можно легко забыть. У меня была истерика. — Я просто подумала, может, папа… Приводил тебя к себе ну или что-то в этом роде.

Люк слегка качает головой.

— Нет. Обычно мы где-нибудь обедали. Твой отец знал, что я обожал молочные коктейли.

— Да, он раньше и меня водил туда из-за коктейлей. — Почему папа никогда не водил нас вместе? Неужели Люк был настолько пропащим ребенком? Я попыталась выбросить из головы смутившую меня мысль, но она не уходит. Люк выглядит так, будто ему тоже неловко.

— Слушай, на вокзал Брейквотер было подброшено видео. Это важно, Эвери. Похоже, кто-то еще был с твоим отцом и теми людьми в день, когда он умер.

— Видео?

Люк кивает и на секунду мне кажется, что он снова улыбнется.

— Мне пока не рассказали, что на нем, но там точно был пятый человек.

— Кто-то еще? — Земля уходит из-под моих ног. В тот день, когда умер папа, на складе был еще кто-то. Другой человек, человек, который до сих пор жив? Было всего четыре тела. Так сказали, было четыре мертвых тела, а теперь Люк говорит, что существовал кто-то еще, свидетель, который видел, что произошло? Я открываю и закрываю рот в попытках что-то сказать, но не выходит произнести ни звука.

— Я знаю, в это трудно поверить. — Люк делает шаг ко мне, я резко отступаю на два. То, чего мне действительно хочется — это развернуться и скрыться за дверью, запереться в квартире и мерить шагами комнату, пытаясь понять, что же это значит. Вместо этого я сжимаю руки, на которых надеты перчатки, в кулаки, понимая, что я смогу выяснить что-либо стоящее, только если возьму себя в руки и успокоюсь.

— Расскажи мне все.

— Холодно, Эвери. Сядешь в машину?

— Да, конечно. — Мы садимся, и он начинает говорить; он кажется взволнованным, глаза бегают и опасно блестят. Не знаю, это последствия сыгранного концерта или эта новая информация действительно многое значит. — Хлоя, моя бывшая напарница, помнишь? Она позвонила, когда я был в Брейке. И рассказала, что анонимный абонент сообщил дежурному на станции о пакете, который оставили на вокзале. Сначала они подумали, что это бомба. Но когда поняли, что взрыва не будет, то открыли его. Тогда-то и началось самое веселье. ФБР изъяли кассету для их частного расследования.

— ФБР?

— Да, они изучают обвинения Брайта против твоего папы.

Фантастические новости. Федералы не интересовались этим делом изначально, потому что все выглядело понятно и безнадежно. Стоить только связать смерть пятнадцати девочек-подростков и внезапно появляются Люди в Черном.

— И что говорят федералы?

Люк усмехается и кладет руки на руль.

— Ничего.

— Ничего? — Почему он выглядит чертовски счастливым, если они ничего не говорят? Это не имеет никакого смысла. Он тянется вперед и берет меня за руку, крепко ее сжимая.

— Сейчас это лучшее, на что мы могли рассчитывать. Это значит, что они всерьез рассматривают вероятность того, что виноват может быть кто-то другой, Эвери. Подумай об этом. Если там был кто-то еще и участвовал в их невинной вечеринке, какого черта они не пришли потом в полицию, почему сбежали? А если этот кто-то был тем, кого похитил твой отец и собирался убить как Адама и всех остальных, почему потом он не заявил в полицию?

— Ну да, они должны были, — сказала я медленно.

— Именно. Поэтому остается предположить, что если там был кто-то еще, они тоже виноваты в происшедшем. Не так-то просто вынудить кого-то выстрелить себе в голову. Твой отец был ранен в горло — полная жесть. Вполне возможно, это оказалось результатом борьбы между ним и нападавшим, который пытался спустить курок.

Голова идет кругом, а слова Люка не проясняют ситуацию.

— Но патологоанатом сказал, что так часто происходит, когда люди стреляют сами в себя. Они колеблются.

— Могло быть и так, конечно. Но представь себе, всего лишь на секунду… что, если это правда? Это могло бы доказать невиновность твоего отца. В убийстве на складе, в убийстве тех девочек. Все может закончиться.

Моя рука дрожит в его руке. Глаза застилает пеленой, я ничего не вижу. И только когда я чувствую на щеке горячую полосу, понимаю, что плачу.

— Я не могу себе этого представить, Люк. Это слишком опасно. Мы понятия не имеем, что на той пленке. Возможно, все это зря.

Из него понемногу улетучивается запал, когда я забираю свою руку.

— Я знаю. Просто я хочу верить в лучший исход событий.

— И по своему опыту работы в полицейском участке можешь сказать, насколько велика вероятность того, что у нас будет лучший исход? — Я не могу смотреть на вещи так же оптимистично, как Люк. Если я поверю в то, что моего отца могут оправдать, и мои надежды не оправдаются — это уничтожит меня.

— Не слишком велика, — уступает Люк. По его лицу проходит тень печали. — Но это не умаляет моего оптимизма. И не меняет мнение о Максе. И знании того, на что он способен или не способен.

И что, черт возьми, он имеет в виду? Мое волнение и смятение как рукой снимает. Он считает, что знает моего отца лучше, чем я? В голове не укладывается.

— Да пошел ты, Люк.

Я цепляюсь за ручку двери в попытке сбежать и оказаться подальше от него. Он наклоняется ближе и накрывает мои руки своими, пресекая попытки. Я стараюсь оттолкнуть его и уйти, но он хватает меня за плечи и усаживает обратно. В его движениях нет грубости, но и вырваться я не могу.

— Выпусти меня!

— Нет.

— Ты не знаешь моего отца лучше меня, Люк! И не можешь обвинять меня в том, что я не верю в него!

— Я этого не говорил, — шипит он с оттенками раздражения в голосе. Я пытаюсь отпихнуть его локтем, но проще гору с места сдвинуть. — Я просто сказал, что никогда не верил в то, что Макс убийца. Только не так. Я знал, что он не мог тронуть тех ребят. Перестань вырываться, Эвери! Проклятье! Просто можешь успокоиться на минуту? Почему между нами всегда разворачиваются какие-то военные действия?!?

Я падаю назад на пассажирское сиденье, целиком и полностью сдавшись. Грудь вздымается, пока я борюсь с рыданиями.

— Знаю, я сказала, что подожду, Люк, но ты должен мне все рассказать. Я никогда не смогу понять, что ты имеешь в виду, если ты не расскажешь мне, почему вы были так близки.

В машине устанавливается напряженная тишина. Приглушенный свет падает в окошко, делая кожу Люка призрачно-бледной. Его глаза, огромные как блюдца, смотрят прямо на меня. Его челюсти сжимаются, и я готова поверить, что он сейчас начнет говорить, но вот Люк отворачивается и смотрит в окно.

— Ты не собираешься ничего рассказывать, так?

— Я не могу. Пока нет.

— Что за хрень, Люк. Ты знаком с каждым скелетом в моем шкафу. А я даже не была в курсе, что ты играешь в группе, пока мы не столкнулись в кампусе.

— То, что я в группе — это, несомненно, великое дело, Эвери.

— Так и есть! Я видела, как ты играл сегодня. Ты влюблен в то, что делаешь. И почему ты до сих пор здесь, в форме копа, если сможешь построить карьеру в музыке?

Сквозь печаль на лице Люка проступает злость.

— Думаешь, музыка настолько важна для меня? По сравнению с этим? У меня есть возможность помогать людям, предотвратить то, что с случилось с тобой… и со мной. Я могу это делать. А музыка — это мой способ убежать, Эвери, это то, что есть во мне, но это не весь я. Быть копом или жить жизнью гастролирующего музыканта, по полгода проводя в автобусах — не одно и то же. Что касается моих скелетов в шкафу, то ни один нормальный человек не хотел бы, чтобы такие отвратительные и грязные вещи были вынесены на поверхность. Если ты узнаешь… Если я расскажу тебе…

— Если ты расскажешь мне, то что?

— Тогда ты сбежишь, Эвери! Ты, черт возьми, сбежишь от меня, и это будет самым разумным поступком за всю твою жизнь!

Поверить не могу, что он действительно так думает.

— Ты совсем меня не знаешь, даже половина из того, что думаешь обо мне, неверна, если ты веришь в подобное.

Люк хватается руками за голову и опускает ее.