Влюбленный Байрон - О'Брайен Эдна - Страница 35

Терезе пришлось удовлетвориться встречами с ее cicisbeo, когда тот навещал ее семейство на маленькой вилле Каза Пара, неподалеку от Арно, так как у Байрона наступил период общительности и он начал общаться с экспатриантами, включая Шелли, его кузена Томаса Медуина, Трелони, капитана Уильямса и Уолтера Сэвиджа Лэндора, который из принципа не разговаривал ни с одним англичанином, кроме Байрона. Медуин подбивал Байрона предаться воспоминаниям и при помощи этой хитрости собрал материал для собственной книги, которую опубликовал после смерти Байрона; Флетчер утверждал, что в ней «нет разговоров с его господином».

Позднее Ли Хант со своей вздорной женой и скотоподобными детьми присоединился к их кружку и занял первый этаж Казы Ланфранки. Шелли задумал создать журнал «Либерал». Августа, теперь ставшая глубоко набожной, предрекла в письме к Аннабелле, что журнал этот будет «атеистическим». Ли Хант тоже написал желчные и неправдивые воспоминания о человеке, которому столько докучал.

Вдали от Адриатики, не имея возможности плавать, Байрон вернулся к занятиям стрельбой. Однако, когда он обратился к губернатору, от которого едва ли мог рассчитывать на снисхождение, обнаружилось, что в городе запрещено носить и использовать огнестрельное оружие. Тогда Байрон арендовал у фермера пастбище в нескольких милях от города, куда он и его буйные друзья ежедневно отправлялись после полудня соревноваться в стрельбе по серебряным монетам, закрепленным в расщепленные палки. Когда Тереза узнала, что у дочки фермера появилась целая куча очень миленьких браслетов, они вместе с Джейн, женой капитана Уильямса, решили ежедневно приезжать в карете и наблюдать мальчишеские забавы своих непоседливых мужчин.

Байрон давал роскошные обеды, со всей изысканностью Англии эпохи Регентства: обслуга из восьми человек, получавших еще дополнительную помощь, легкомысленные разговоры и сплетни, очень огорчавшие Шелли, который ожидал метафизических дискуссий, а вместо этого его нервы ходили ходуном, когда компания за бочонком с кларетом веселилась до трех часов ночи. «Я слишком долго жил рядом с Байроном», — писал Шелли, когда решил освободиться от этой «ненавистной близости» и переехать в Леричи на заливе Ла-Специа.

Женщины не допускались на эти обеды, и Терезе в ее домике на берегу Арно оставалось обратиться к дружбе Джейн Уильямс, которую она находила «милой», и Мэри Шелли, которую она считала «чопорной». Впрочем, Мэри Шелли не осталась равнодушна к магнетизму Байрона и признала, что он обладает способностью вызывать в ней глубокие и переменчивые чувства, но его безжалостное отношение к Клэр Клермонт и то обстоятельство, что он бросил Аллегру, глубоко возмущали ее душу.

ГЛАВА XXII

В своем дневнике Байрон написал, что если он «заблуждался», то это сердце указывало ему путь. Самым большим позором для этого противоречивого и жестокого сердца было его отношение к Аллегре, с которой он обращался с пренебрежением и жестокостью. Она оказалась заложницей: через нее он наказывал эту «чудачку», а позднее и «чертову сучку» Клермонт, которая бегала за ним лишь для того, чтобы забеременеть.

Аллегра была не по годам развившимся ребенком, склонным к тщеславию и самомнению, — черты, которые она явно унаследовала от отца. В своей «Vie de Lord Byron» Тереза Гвиччиоли утверждала, что Аллегра слишком напоминала ему свою мать и что он с отвращением покидал комнату, как только она входила в нее. Байрон перевез дочь из Венеции в Равенну, и, пока он жил в палаццо, Тереза демонстрировала свою любовь к девочке и ежедневно брала ее с собой на прогулку по Корсо. Аллегра очень нравилась всем за белизну кожи, которая, как писал Байрон, «белела среди смуглых детей, как Млечный Путь». Но она была склонна к лихорадкам, что очень беспокоило Клэр, утверждавшую, что климат Равенны столь же не подходит дочери, как и климат Венеции. Байрон отвечал, что не собирается терпеть такие возражения, но в конце концов сама Аллегра ускорила свою ссылку. Она была «страшно капризной», как писал Байрон Хоппнеру, и с помощью Терезы он устроил ее в капуцинский монастырь в Баньякавалло, в двенадцати милях от Равенны. Ей было четыре с половиной года, когда Пеллегрино Гиджи отвез ее в монастырь в нарядном платье с коралловым ожерельем, не позабыв и кукол.

В письме к Шелли Байрон назвал это временным пребыванием, а Хоппнеру и всем остальным писал обычные банальности о необходимости внушения ей религиозных и нравственных устоев. Единственным человеком, навестившим ее, был Шелли, который привез девочке в подарок золотую цепочку. Он нашел ее не такой уж скороспелой, а «застенчивой и серьезной». Она передала просьбу, чтобы ее папа и mamina (так она называла Терезу) навестили ее, в то время как ее настоящая mamina писала Байрону письма, где мольбы чередовались с яростью. Байрон был непреклонен: Аллегра навсегда останется под его опекой. Клэр, впадая все в большее отчаяние, придумывала безумные планы, например похитить Аллегру или, подделав почерк Байрона, написать от его имени письмо с просьбой отправить девочку домой. После отъезда Байрона из Равенны в Пизу Шелли попросил его поместить ребенка в монастырь в Лукке, но Байрон отказался — ведь чем дальше от него Аллегра, тем реже можно о ней вспоминать.

В феврале 1822 года Клэр написала душераздирающее и непостижимо пророческое письмо: «Уверяю тебя, я не могу более отделаться от преследующего меня необъяснимого чувства, что я никогда более не увижу ее. Я умоляю тебя развеять это чувство и разрешить мне увидеться с ней». Байрон не ответил Клэр — лишь заметил в разговоре, что ей обязательно нужно закатывать сцены. Шелли, в непривычном для него приступе гнева, сказал, что с удовольствием избил бы его, а Мэри осознала, насколько Байрон безжалостен и беспринципен.

По странной причуде судьбы Клэр тайно ехала в Пизу, чтобы присоединиться к семейству Шелли у залива Ла-Специа, когда Байрон получил от Гиджи известие, что Аллегра «больна, опасно больна». Байрон отправил курьера с просьбой, чтобы монахини послали в Болонью за доктором Томмазини, но тут пришло сообщение что ребенок умер от «судорожного катарального приступа». Сообщила Байрону об этом Тереза. В своей «Жизни Байрона» она пишет: «Смертельная бледность покрыла его лицо, силы оставили его, и он упал в кресло… Он оставался неподвижным, все в той же позе, примерно час, и никакие слова утешения не достигали его ушей, а тем более сердца».

Байрон написал Шелли, что удар был «ошеломляющим и неожиданным», но защищал себя, не терпя никаких упреков по поводу своего поведения, своих чувств, своих намерений в отношении ребенка. Только Шелли и чета Уильямсов обсуждали, как сообщить Клэр о случившемся, но та сама догадалась по выражению их лиц. Она впала в истерику, однако вскоре, как сказала Мэри, стала «спокойной, более спокойной», чем когда-либо раньше.

«Тело погружено, на какой корабль — я не знаю, не могу я и сообщить подробности», — писал Байрон, добавляя, что Тереза дала необходимые инструкции Генри Данну, купцу в Леггорне, взявшемуся перевезти тело в Англию. Тем временем Байрон бомбардировал Меррея наставлениями — гроб должен быть доставлен из лондонской верфи в Харроу, несмотря на издержки; красивый гроб и катафалк, лошади с бархатными попонами и плюмажами, жезлы для пажей, достойные траурные одежды для служки, могильщика и бидла при церкви в Харроу. Девочку следует похоронить на церковном кладбище с той стороны холма, которая смотрит на Виндзор и где он провел много часов в отрочестве. Похороны должны быть настолько закрытыми, насколько позволяют приличия. Однако, по контрасту с этими изощренными инструкциями, он вступил в спор с бальзамирующими и фармацевтами в Леггорне, утверждая, что они запросили лишнее в расчете на его положение, и предлагая лишь третью часть того, что они запросили, так как останки принадлежали ребенку, а не взрослому человеку. А когда шурин Гиджи, священник, вместе с другим посланным приехал в Пизу встретиться с Байроном, Лега Замбелли встретил их вопросом, можно ли приобрести в Романье хорошие трюфели для его светлости.