Метод 15/33 - Керк Шеннон - Страница 29

Заставить кого-то поверить в собственное могущество — это на самом деле высшая демонстрация силы.

Осуществление моего плана было назначено на время ланча тридцать третьего дня, потому что с 07:22 до 08:00 у меня было недостаточно времени на подготовку. Я быстро съела булочку и до 08:30 ожидала его возвращения. Сидя после еды на краю своего матраса, я почистила зубы ниткой, выдернутой из окантовки одеяла. Я старательно протягивала нить сквозь тесные промежутки между зубами, и влажные, покрытые капельками слюны крошки ожерельем унизали самодельную зубную нить. Я продвигалась от жевательных зубов к резцам, удивляясь собственной сосредоточенности на крови, которая начала сочиться из моих десен от подобного грубоватого ухода.

Как только я отсюда выйду, надо будет сходить к стоматологу.

Мне казалось унизительным то, что я вынуждена заниматься столь интимным делом в спальне. Как это нецивилизованно и убого — относиться к своему спальному месту как к ванной комнате.

Я заслуживаю лучшей участи.

Я посмотрела на свои ногти, и при виде заусениц меня охватило отвращение. Надо ждать. Ухаживать за собой и ждать.

К счастью, он угодил в расставленную для него ловушку и пришел вовремя.

Барабанная дробь!

Он отворил дверь, и я протянула ему поднос.

Я снова обмыла свое лицо, тело, зубы и напилась из крана. Я просто плескала на себя воду. Я не собиралась больше пользоваться отвратительной тряпочкой.

Оркестранты подвигаются на краешки сидений, сжимают смычки и делают глубокий вдох. Скрипка присоединяется к барабанам, напряжение нарастает. Предвкушение ползет вверх по напряженной спине пианиста.

Переваливаясь с ноги на ногу, я возвращаюсь в комнату. Эту фазу плана «15/33» можно считать успешно завершенной. Шах.

Мельчайшие детали этого дня врезались в документальную киноленту моей памяти. Микросекунды действий и наблюдений запечатлелись так глубоко, что я практически их вижу вот в эту самую минуту — семнадцать лет повторов и просмотров. Когда после утреннего похода в туалет он втолкнул меня обратно в камеру, его хватка на моем предплечье показалась такой ледяной, что я испугалась, что его пальцы прилипнут к моей коже, как губы к ледяному стакану. Я медленно наклонила голову, глядя на пятно на его подбородке. Желтая масса в клочке небритой щетины была похожа на яичный желток, который он, видимо, сожрал после того, как принес мне булочку, но перед тем, как забрать поднос.

Он получает протеины вместе с горячим завтраком, а мне дает пустые калории в куске холодного теста.

Я хотела, чтобы он вел себя более пристойно и не появлялся передо мной с остатками еды на лице. Я хотела, чтобы он извинился передо мной за то, что меня окутывает его горячее зловонное дыхание, за то, что он загрязняет мой воздух своими вонючими испарениями и зловонием из своего рта, за то, что он считает себя вправе наслаждаться едой в то время, как я нахожусь в одном с ним доме, за то, что в его прикосновениях нет ни капли тепла, за то, что он не видит, как вокруг него начинает реализовываться мой план, за свою слепоту, свою тупость, свое существование и свое прошлое, прошлое, превратившее меня в жертву, за эту медленную пытку. Я хотела, чтобы этого желтого пятна не было. Я предпочла бы никогда не видеть этой тягучей массы на угреватой и пересохшей коже его ленивого лица. Но она там была, и я там была, и именно в этот день мне предстояло проделать всю тяжелую работу.

Он на три с половиной часа оставит меня в покое. За работу. Второй этап.

На самом деле мне не нужны были три с половиной часа. Всю необходимую подготовку я могла закончить за час. Оставшееся время я посвятила тренировке. Я должна стоять здесь. Я стояла там. Затем я должна уронить это. Я сделала вид, что разжимаю пальцы, выпуская веревку. Я должна это поднять и толкнуть. Оттолкнуть от себя. Я тренировалась с половицей. Прежде чем выйти из комнаты, я должна отцепить вот это. Я не стала отрабатывать этот последний шаг, опасаясь впустую истратить свой завершающий смертельный удар, мой великолепный финал, тройную гарантию смерти.

Подошло время его появления. Если бы я была балериной, я бы стояла на пуантах. Пальцы ног и сами ноги, да и все мое тело застыло бы в окаменелой неподвижности. Ребенок, растущий внутри меня, повернулся и провел ногой по моему животу. На моей коже отчетливо отпечатались пять пальчиков и пяточка. Я люблю тебя, малыш. Держись. Пора начинать.

Порыв ветра прошелестел верхушками деревьев за треугольным окном, и тут же небо потемнело, и по стеклу хлестнул неожиданный ливень.

Флейты вступили, как рой пчел, скрипки неистовствуют, вздымая ураган, огромный рояль вот-вот вспыхнет, матовые клавиши практически рассыпаются в пыль.

Несколько минут спустя с серого неба все еще капало. Дождь не то чтобы прекратился, но его уже не было. Если бы день был теплым, воздух был бы влажным, как летом в Саванне, вокруг дома Наны. Но поскольку воздух был прохладным, а мы находились на самой тривиальной ферме, то сырость была промозглой и пробирающей насквозь.

Мой сын родится не здесь. Он не войдет в этот холодный и отсыревший мир. Моего ребенка у меня не отнимут.

Мое состояние, это состояние, побудило меня к действию. Поскольку я была уже на девятом месяце беременности, я не была способна напасть на своего похитителя, хотя возможностей было более чем достаточно. Я могла бы воткнуть обломок тарелки или острую телевизионную антенну ему в горло. Я могла бы оторвать плинтус и забить его насмерть. Можете мне поверить, я рассматривала все эти варианты. Но мне пришлось от них отказаться, потому что все они требовали гибкости и проворства. Мне пришлось бы делать выпады и отскакивать, чего я никак не могла себе позволить на последних стадиях своего состояния. Кроме того, я могла бы промахнуться. Я не могла совершить то, что от меня требовалось, полагаясь только на физическую силу, и я не хотела расстраивать ребенка бесполезными усилиями. Вместо этого я использовала как можно большее количество преимуществ, полагаясь на силу физики, основы биологии, систему рычагов и блоков, а также жажду мести.

Мой отец физик и также обладатель черного пояса по джиу-джитсу. Он прошел подготовку на флоте. Имея эти две специальности, он учил меня использовать во время драки вес и движения нападающего против него самого. От матери, закоренелого циника, я усвоила: «Ты никогда не должна недооценивать тупость или степень лени своего оппонента». Любой соперник рано или поздно был просто обязан оступиться, а следовательно: «Выжидай и не прощай противнику слабости. Если он случайно откроется, бей без малейших колебаний». Разумеется, это была лишь фигура речи, но мне хотелось последовать ее наставлениям буквально.

Мой похититель уже много раз демонстрировал слабость, тупость и лень. Я коротко напомню вам все его ошибки — фургон, Кухонные люди, точилка для карандашей, постоянное шаблонное поведение, демонстрация слабого эго, победить которое он был не в силах, решение приставить пистолет к моему неродившемуся ребенку, постоянные предложения набрать еще воды, телевизор, радио и, наконец, тот факт, что, входя в комнату, он всегда оставлял связку ключей в двери.

К тридцать третьему дню я окончательно убедилась в том, что Кухонные люди не появятся раньше дня тридцать седьмого. Доктор и Очевидная парочка не должны были появиться, потому что у меня не было ни малейших признаков приближения родов, да и в любом случае, я не стала бы делиться ими со своим похитителем. Относительно Брэда я предположила, что он благополучно куда-то улетел.

Как того и требует «15/33», нам с моим тюремщиком предстоит остаться наедине.

Болтающееся на шнуре радио сообщило мне о том, что уже 11:51 — девять минут до начала представления. Я расположилась в избранной для себя точке и попыталась сосредоточиться на времени, подвешенном в воздухе в виде радио. Радио медленно вращалось на веревке, к которой было привязано. Минуты тянулись очень медленно, и мое сердцебиение тоже замедлилось. Единственной заботой было стремление поскорее со всем этим покончить. К этому моменту я уже столько раз все отрепетировала, что это напоминало страстное любовное воззвание, которое при первом прочтении могло вызвать и мурашки, и учащенное сердцебиение, а возможно, даже и слезы. Но после десяти тысяч прогонов превратилось просто в некую словесную массу, оторванную от человеческих чувств, наподобие зачитанной с монитора речи Президента, либо в плохую актерскую игру, когда артист не играет, а просто вслух читает сценарий. «Я тебя люблю», — произносит он голосом робота, без модуляций и телодвижений. Нет ни вытянутой вперед руки на слове «люблю», ни расширенных зрачков, ни наморщенного лба, ни какого-либо иного способа подчеркнуть глубину произносимого признания. «Я. Тебя. Люблю» — это просто слова. Одновременно говорящий вздергивает рукав пиджака и смотрит на время. Если он смотрит на часы, то в таком признании нет никакой любви. Зато любовь ощущается, более того, вся комната пульсирует, когда он об этом говорит и с трудом удерживается на ногах, потому что у него подкашиваются колени и, несмотря на вторгающийся в его расширенные глаза слепящий свет, он, не моргая, смотрит на предмет обожания.