Шепчущие - Коннолли Джон - Страница 38

Медленно и осторожно он отступил назад, и в это время свет в коридоре стал гаснуть, погружая путь, по которому он шел, в темноту. Разве это важно, подумал он. Зачем возвращаться? Ему надо продолжить поиски. Свет постепенно гас, вынуждая его идти вперед, а темнота подталкивала в спину. Сзади возникло какое-то движение, но он не обернулся посмотреть из страха, что те серые пятна могут принять более осязаемую форму с клыками и когтями.

Чем дальше, тем окружающий интерьер госпиталя становился древнее. Краска поблекла, потрескалась и осыпалась, оставляя голые стены. Кафель сменился деревом. В дверях больше не было стекол. Инструменты в процедурных выглядели грубее и примитивнее. Операционные столы превратились в простые деревянные колоды со щербинами и червоточинами, рядом стояли ведра с вонючей водой, чтобы смывать с них кровь. Все, что он видел, говорило о боли, древней и вечной, свидетельстве слабости тела и пределах его выносливости.

Наконец он подошел к грубо сколоченным деревянным дверям с распахнутыми створками. За ними мерцал свет. Сзади подбиралась темнота со всем, что в ней водилось.

Он прошел в дверь.

Никакой мебели в комнате вроде бы не было. Стены и потолок терялись в полумраке, но он представлял, что они невозможно высокие и неизмеримо широкие. Тем не менее его вдруг накрыла волна клаустрофобии. Он хотел пойти назад, убраться отсюда, но возвращаться было некуда. Двери за спиной закрылись, и он больше не видел их. Остался только свет: лампа на грязном полу с едва теплящимся пламенем.

Свет и то, что он освещал.

Сначала он принял это за мусор, сметенный в кучу и забытый. Потом, подойдя ближе, увидел: куча затянута паутиной; нити ее были такие старые, что покрылись пылью, образовав нечто вроде нитяного одеяла, почти полностью скрывавшего то, что лежало под ним. Проступавшие очертания напоминали человеческие, но слишком крупные для человека. Ирод различил мышцы на ногах и изгиб позвоночника, лицо было скрыто, голова опущена, а руки вскинуты над головой в попытке защитить ее.

Затем, как будто медленно воспринимая его присутствие, фигура пошевелилась, как насекомое в коконе, руки опустились, голова начала поворачиваться. Сознание Ирода вдруг заполонили слова и образы…

…книги, статуи, рисунки…

(ларец)

…и в этот миг цель его стала ясна.

Внезапно тело Ирода выгнулось дугой, а боль в боку стала невыносимой. За ней последовала сильнейшая конвульсия. Он увидел

свет

и услышал

голоса.

Покрывало из паутины разорвалось, и оттуда появился тонкий палец с острым грязным ногтем. Снова шок… дольше, болезненнее. Глаза его были открыты, во рту лежало что-то пластиковое. Над ним склонились лица в масках, видны одни глаза. На его сердце лежали руки, и голос говорил с ним мягко и настойчиво о мрачных тайнах, о том, что должно быть сделано. Уже перед самым воскрешением голос произнес его имя и предупредил, что найдет его, и он узнает, когда это случится.

Теперь он отступил от зеркала в ванной, но отражение осталось на месте – безликая, безглазая маска, висящая за стеклом. Потом под ней появился ворот старого костюма в клетку, как у ярмарочного зазывалы, и красный галстук-бабочка, туго повязанный под воротничком желтой рубашки, украшенной воздушными шарами.

Ирод всмотрелся в зеркало, а когда узнал, не испугался.

– О Капитан, – прошептал он. – О Капитан! Мой Капитан…

Глава 15

Город менялся, но ведь это – в природе городов; может быть, все дело в том, что я сам старел и, наблюдая слишком много перемен, не мог привыкнуть к закрытию знакомых ресторанов и магазинов. По-настоящему трансформация Портленда из города, всегда боровшегося за то, чтобы не уйти на дно залива Каско, в город процветающий, творческий и безопасный началась в 1970-е и финансировалась по большей части из федеральных средств через «казенные пироги», госсубсидии на местные проекты, недовольство которыми выражают едва ли не все, кроме тех, кто греет на них руки. Конгресс-стрит обзавелась мощеными тротуарами, помолодел Старый порт, муниципальный аэропорт стал международным джетпортом, что по крайней мере звучит футуристически, пусть даже в последнее десятилетие и невозможно улететь напрямую в Канаду, не говоря уже о других, не находящихся в непосредственной близости местах, отчего наименование «международный» теряет свой смысл.

В последние годы глянец Старого порта несколько потускнел. Эксчендж-стрит, одна из самых прелестных улиц города, пребывала в промежуточном состоянии. «Букс этсетере» исчез, «Эмерсон букс» готовился к закрытию, поскольку владельцы решили отойти от дел, и во всем районе мог остаться единственный книжный магазин «Лонгфелло букс». Ресторан «Уолтер», где я бывал со Сьюзен, моей покойной женой, и Рейчел, матерью моего второго ребенка, закрыл свои двери, готовясь к переезду на Юнион-стрит.

Но Конгресс-стрит все еще держала первенство по части чудаковатости и эксцентричности как небольшой фрагмент перенесенного на северо-восток техасского Остина. Вполне приличная пиццерия «Отто» допоздна предлагала вкусную пиццу, а к разнообразным галереям и букинистическим магазинчикам, виниловым аутлетам и торговым точкам «Фоссил» добавились магазин, где продавались комиксы, и новый книжный «Грин хэнд», с музеем криптозоологии в заднем помещении, радующем сердце каждого любителя странностей и необычностей.

Ну, почти каждого.

– Что это за хрень такая – криптозоология? – спросил Луис.

Мы сидели на Моньюмент-сквер, потягивая вино, созерцая мирскую суету. Луис был одет от «Дольче и Габбана»: костюм на трех пуговицах, белая рубашка, без галстука. Несмотря на то, что говорил он негромко, старушка, которая ела суп на открытой площадке перед рестораном, посмотрела на него неодобрительно. Ее смелость не могла не вызвать восхищения. Большинство людей стараются вообще не смотреть на Луиса, разве что со страхом и завистью. Высокий, черный, он выглядел смертельно опасным.

– Прошу извинить, – кивнул ей Луис. – Не хотел, вырвалось. – И, повернувшись ко мне, сказал: – Так что это за фигня, как бы она там ни называлась?

– Криптозоология, – повторил я. – Наука о существах, которые могут существовать, а могут и нет. Снежный человек, например, или лох-несское чудовище.

– Лох-несское чудовище сдохло, – изрек Ангел.

Ангел был в затертых джинсах, безымянных кедах с красными и серебристыми полосками и ядовито-зеленой футболке с рекламой бара, закрывшегося где-то во времена эпохи Кеннеди. В отличие от своего партнера по жизни и любви, Ангел обычно вызывал у людей либо недоумение, либо озабоченность – уж не страдает ли парень цветовой слепотой. Он тоже был смертоносным, пусть не так, как Луис. Впрочем, ядовитая змея всегда ядовита, а опасный человек всегда опасен.

– Читал где-то, – продолжал Ангел. – Один эксперт – он искал его много-много лет – решил, что оно сдохло.

– Ага, эдак двести пятьдесят миллионов лет назад, – отозвался Луис. – Конечно, сдохло. Иначе и быть не может.

Ангел покачал головой, сопровождая жест тем выражением лица, какое бывает у взрослого в разговоре с не самым сообразительным ребенком.

– Нет, сдохло оно недавно, а до того живое было.

Луис долго смотрел на партнера тяжелым взглядом, потом сказал:

– Знаешь, по-моему, нам надо установить ограничение на разговоры, в которых ты можешь участвовать.

– Как в чурраскарии[28], – подхватил я. – Мы могли бы показывать зеленую карточку, когда тебе разрешается говорить, и красную, когда ты должен сидеть тихо и переваривать услышанное.

– Парни, я вас ненавижу, – сказал Ангел.

– А вот и нет.

– Ненавижу, – подтвердил он. – Вы меня не уважаете.

– Это верно, – согласился я. – Но, с другой стороны, у нас нет для этого никаких оснований.

Подумав, Ангел признал, что в чем-то я прав. Мы перешли на тему моей сексуальной жизни, которая, хотя и была той полянкой, на которой он мог резвиться до бесконечности, не отвлекла нас надолго.