Поздний развод - Иегошуа Авраам Бен - Страница 78

– Да. Ракефет не сможет вспомнить, даже если очень захочет. Но ты… что именно ты запомнил?

– Да, правильно. Он проспал целый день.

– Когда он прилетел, было воскресенье.

– Верно. Ты тогда остался один.

– Верно, верно. Я помню, что вы купали с ним Ракефет. Он был очень доволен тем, как ты ему помогал.

– Он порезал себе руку? Нет, этого я не помню. Но это вполне могло случиться.

– Это было до того, как ты заболел.

– Нет. И совсем не толстый. Ты был то что надо. Иногда я жалею, что эти времена прошли.

– И в заключение? Помнишь ли ты седер с дедушкой?

– Не помнишь? Как это может быть? Попробуй-ка вспомнить…

– Что ж… нет так нет. Но ты должен помнить, как мы ходили навестить в больнице бабушку. Вместе с дедушкой и Аси. Помнишь?

– И это тоже совсем нет?

– Тебе было тогда семь с половиной. Как же ты можешь не помнить?

– И даже то, как все мы встретились с бабушкой и она дала тебе кусок торта, как же ты мог такое забыть?

– А этот свой паровоз… его ты тоже не помнишь?

– Большой паровоз, который дедушка привез тебе… как это может быть… и даже то, что огромный великан попытался отнять его у тебя?

– Он был немного того… не вполне здоров. Сумасшедший. Ну, если хочешь… Его ты тоже не помнишь?

– Только тот день, когда дедушка спал здесь? И все?

– Это было как раз накануне Пасхи. И в субботу накануне пасхального седера… ты можешь вспомнить что-нибудь о той субботе?

– Ничего страшного.

– Ну хорошо. Если ты покончил с едой, теперь самое время поспать. Уже совсем поздно. Давай я укрою тебя…

Ребенок стоит, не произнося ни звука, утопая в свете луны, привалившись к решетке кровати, протирая глаза. Еще минута, и он зальется слезами, спрашивая, где его мать. Глядя на него, я поражаюсь – точная копия наших мужчин. Достаточно поглядеть на его челюсть. Сколько времени стоит он вот так, тихо-тихо? В комнате ужасающе спертый воздух, самое время открыть окно. Ракефет, раскрасневшись, спит, соскользнув со своего матраса на пол. Если Конни собирается остановиться у нас, утром я должна найти раскладушку. В воздухе сильно пахнет мочой. Как трогательно дети забросали всю кроватку своими игрушками…

– Отправляйся спать, Гадди. Я позабочусь о нем. Не беспокойся.

Но мне не удается его поднять. Маленький упрямец прямо-таки прилип к кровати, он удивленно рассматривает меня, готовый заплакать, не понимая, где он оказался. Мой брат. Нелепость этой ситуации, полный ее абсурд. Вчера долгие часы он провел в полете. А куда она исчезла? Как она может так поступать? В кроватке все насквозь промокло: простыни, одеяло… вся кровать. Копия отца. Невероятно. И такой же упрямый… не говоря уже о профиле. Один к одному. А вслед за этим, подобно вздымающемуся в отдалении горному пику, внезапный всплеск памяти, откуда, черт возьми, он взялся? Полный неистовства. Зимняя лунная ночь в нашей старой тель-авивской квартире, теплый дождь, обрушившийся на город, огромная луна в небе, Цви, совсем еще ребенок, в огромной родительской кровати с позолоченными спинками, одетый в розовую пижаму, позднее перешедшую к Аси, Цви, стоящий меж подушек… Я так ясно вижу всю эту картину теперь… его лицо… его взгляд… похоже, это было в середине ночи. Они подняли меня в середине ночи… но может, это было ближе к утру, потому что они спали допоздна. На матери не было ничего, кроме сорочки, а кроме того, она была беременна. Да, я уверена, что была. Из-под одеяла выглядывает отец, он смеется. Они позвали меня, чтобы я отнесла Цви в его кровать. Сколько мне могло тогда быть, девять? Столько же, сколько сейчас Гадди. «Он пойдет только с тобой», – говорят они. Мама закрывает глаза от слепящего света лампы. Волосы ее распущены, в эти минуты она слишком занята своими делами, чтобы замечать меня. Я чувствовала, что между ними существует некий договор, секретное соглашение, некое глубинное равновесие, позволяющее им думать одинаково. Они передали Цви мне… его продолговатое, тонкое лицо. А потом отец начал целовать матери ноги и непередаваемый страх накрыл меня, подобно шторму. Когда это было? Отдаленность памяти. Деревья под дождем на бульваре, их большие мокрые листья, блестящие в лунном свете… Лицо Цви.

Гадди вертелся под своим одеялом, ожидая меня, поглядывая на меня смышлеными своими глазищами. Такой хмурый, такой серьезный, вылитый Кедми, маленький Кедми, только без чувства юмора, столь присущего большому Кедми, но проявляющий такую же склонность к логическим рассуждениям. Он вынужден постоянно защищаться от повышенного внимания к нему со стороны большого Кедми. А теперь вот здесь новое пополнение нашей семьи, с полной серьезностью стоящее в детской кроватке, крепко вцепившись в ее решетку; большие глаза спокойно разглядывают проплывающие облака на зимнем небе, весь описавшийся с головы до ног. Как могла она уйти так, как она ушла, и вот так оставить его? У меня это не умещается в голове. «Иди ко мне, – говорю я. – Сейчас я тебя возьму». Он внимательно смотрит на меня и что-то говорит по-английски, я с трудом начинаю его понимать.

– Скажи ему «хороший мальчик», – говорит мне Гадди из-под одеяла.

– Хорошо… но ты постарайся уже заснуть… Иди ко мне, – говорю я ребенку. – Иди ко мне, хороший мальчик.

Мой смехотворно убогий английский. Я беру простынку и заворачиваю его в нее, чтобы не простудился. Звучит глупо, но тем не менее не могу его поднять. Внезапно он упирается маленькими своими ступнями в матрас.

– Иди ко мне.

Напрягая силы, я отрываю его от кроватки и несу в гостиную, где в полной темноте ставлю его на коврик. «One moment», – говорю я ему и отправляюсь в детскую, чтобы найти для него какую-нибудь пижамку Ракефет. Он начинает хныкать. Всемогущий боже, что мне сказать ему? «I change you». Боже милостивый, может ли он это понять? Кедми, иди сюда. Тихо, тихо, я с тобой. «Nice boy. Good boy». Кедми! Ты встаешь?

– Ты уже поговорил? Кто это был? Она?

– «Hello, Moses. How do you do?»

– Я тебя, кажется, о чем-то спрашиваю! Ответь мне. Это была Конни?

– «Hello, Moses». Принеси мне его сюда в кровать. Он и в самом деле копия твоего отца. Это просто поразительно.

– Кедми! Кто звонил по телефону? Это была она?

– Да.

– Тогда какого же черта ты повесил трубку так быстро?

– Сначала принеси мне его… Ты знаешь, ваша семья чисто генетически обладает просто сумасшедшей силы генами, воспроизводящими блондинов. И я по-настоящему рад, что нашего Гадди это не коснулось.

– Кедми, ни слова сейчас об этом. Что она сказала? Почему ты повесил трубку?

– Я не вешал. Это она закончила разговор. Передашь ли ты мне, наконец, ребенка?

– Что она сказала?

– Ничего особенного.

– Спрашивала ли она о ребенке?

– Да. Я сказал ей, что ты его переодеваешь и разговариваешь с ним по-английски.

– Когда она собирается вернуться?

– Она не сказала.

– Как ты думаешь, почему? Ты ее спросил?

– Непохоже, что она появится здесь раньше чем завтра.

– Не раньше чем завтра? Но почему?

– А почему бы нет? Ты что, предпочла бы, чтобы ее не было целую неделю?

– Почему ты не дал мне поговорить с нею?

– Она не просила меня позвать тебя.

– Чтоб тебе провалиться! Что вы за странная пара… вы оба. Откуда она звонила? Она тебе оставила номер?

– «Hello, Moses». Может быть, ты мне его уже передашь? Я все еще не могу прийти в себя от этого невероятного сходства мальчика с твоим отцом. Ну, не тяни, дай мне его. С каких это пор он целиком принадлежит тебе? Ты знаешь, что он немного заикается?

……………

– Кедми, ответь мне. Откуда она с тобой говорила?

– Я не знаю.

– Как ты можешь не знать? Внезапно ты стал изображать из себя святую невинность. Что за бес вселился в тебя на ночь глядя? Как можешь ты валяться в постели в такое время? Что она тебе сказала? Куда она подевалась?