Поздний развод - Иегошуа Авраам Бен - Страница 26

Я ощутила на своем лице его прокуренное дыхание – не самое приятное из ощущений. Он провожает меня до выхода, его ладонь на моем плече, он возвращает мне мой блокнот.

– Это стихотворение… вы сказали, что оно заслуживает публикации… кому я должна послать его? Вы не могли бы… если вы не шутили… дать это кому-то…

Он делает шаг назад, рука его соскальзывает с моего плеча. Но я смотрю на него, сосредоточив в этом взгляде всю свою красоту.

– Вы уже хотите публикации?

– Только если заслужила ее. Но если вы раздумали…

Моя рука сама вырывает из блокнота нужную страницу и протягивает ему. Он неохотно берет ее, затем возвращает мне и просит написать на ней мой адрес. Мы стоим в передней, возле кухонной двери стоит высокий молодой человек, на руках у него маленькая девочка. Ее лицо мокро от слез, она приглушенно всхлипывает и тянет к нему руки, но он не обращает на это внимания и продолжает разглядывать меня, сжимая в руках листки с моими стихами.

Огромная женщина открывает дверь своим ключом, уходит, окидывает нас пронзительным взглядом и быстро хватает малышку. Через открытую дверь я вижу задний двор и двух подростков, надувающих футбольный мяч. На улице – обычная сумасшедшая толчея. Сделав несколько шагов и не в силах побороть свое любопытство, я украдкой проделываю обратный путь.

– Простите меня за этот вопрос, но… сколько у вас детей?

Он быстро поворачивается:

– Двое. А что?

– Ничего. Я просто…

По лестнице бесшумно крадется к нам маленькая бесцветная мышка в очках. Возможно, именно та, что владеет ключом к новому художественному языку. Мне к лицу роль прорицательницы, и мой вердикт таков – мышку ждет почетный провал, тем не менее оставляющий надежды на будущее. Моим собственным достижением я могу считать ломоть белого сыра, сумрак хлебных полок и бакалейную лавку – истинное место моего пребывания, где я всегда чувствую себя как дома. Впрочем, это и есть мой дом. В ту минуту, когда я это описываю, во мне разливается тепло. Смотреть на все это широко раскрытыми глазами, не бояться выставить сокровенную часть своей души напоказ, копать все глубже и глубже, докапываясь до самой сердцевины проблемы, если ты знаешь, что проблема есть. Прощайте, изменчиво меняющиеся облака. Он прав. Но что я буду делать без этого «изящества», волшебного слова, которое так выручает меня в затруднительном положении? «Дряхлая змея на скале, старая, дряхлая, и сбившаяся с пути».

Я должна найти замену.

А тем временем ломоть сыра со страниц моего рассказа перебрался в реальную жизнь. Вот он, отец большим ножом отделяет его от круга, милое его лицо выглядит усталым, кипа съехала на затылок, он высок и по-прежнему строен. Предметы, знакомые с детства, здравствуйте. Помогите мне прийти в себя – и вы, буханки хлеба и халы, и вы, бисквиты и печенья, и ты, копченая рыба, и вы, банки с джемом, окружите, обнимите меня, мне так нужна ваша поддержка. А папа тем временем перебрасывается с маленькой крикливой покупательницей, страдающей от варикоза и вступившей в смертельную схватку с длинной полоской чеков. Я тихонечко проскальзываю к нему и стою за его спиной среди бочонков с пивом и коробок с моющими средствами. Мама в очках, прищурившись, пишет новые цены на этикетках поверх старых.

– Опять цены растут?

– Ах, Диночка, как хорошо, что ты зашла. Аси звонил. Он пытался узнать, где ты и что с тобой.

Папа уже обнимает меня, поглаживая по спине. Покупатели подождут.

– Потише, полегче, – говорит мама. – Ты испачкаешь ее платье.

– Я куплю ей другое, не хуже. Ну так что он тебе сказал?

– Кто?

– Ну этот… писатель. Как там его зовут…

– Дай ей перевести дух, – говорит мама.

– А как ты об этом узнал?

– Аси сказал нам.

Моя дверь в квартире никогда не закрывалась ни на ключ, ни на крючок, даже в ванную они врывались без стука, как, впрочем, и в спальню. В моих шкафах для них не было секретов, ничего интимного, личного, неприкосновенность личной жизни не существует, уединиться я не могу даже сидя в туалете, я открыта для них всегда, для их сокрушительной любви, для всепоглощающей и неутолимой жажды в любую секунду знать, где я и что со мной. Как я могу обижаться на них за это? Да я просто обязана навещать их, хоть ненадолго, каждый день – ведь и всего-то они хотят знать наверняка, что дочь их жива и здорова, а не превратилась в дым при очередном теракте.

– Ну так и что же он сказал? Понравилось ему?..

– Да… более или менее… кое-какие замечания… но… скорее да… а в целом…

– Отстань от нее, – говорит мама. – Госпожа Гольдер ждет своего чека. Не заставляй ее нервничать.

Он целует меня и возвращается в лавку.

– Хочешь, чтобы я тебе помогла, мама?

– Нет, дорогая, абсолютно нет. Садись и переведи дух. Сейчас я тебе приготовлю чего-нибудь поесть. Одну минуту, хорошо? А пока разыщи Аси. Он уже успел позвонить сегодня трижды. После двенадцати должен приехать его отец.

– Я знаю.

– Позвони ему, пожалуйста, прямо сейчас. До полудня он будет на работе. Мы обещали, что ты позвонишь сразу, как только появишься.

– Хорошо.

Я сажусь на ящик с пивом, чувствуя себя так, словно у меня только что вырвали зуб.

– Хочешь, я сама наберу номер?

– Подожди чуть-чуть, хорошо?

– С тобою все в порядке? Пошли, я сейчас приготовлю чай…

– Можно я посижу еще минуту?

– Его отец прибывает сегодня в три часа… ну вот мы и решили, что пригласим вас втроем на ужин, и тебе не нужно будет самой возиться с этим. А мы наконец сможем его увидеть… ведь он, что ни говори, наш родственник… никто не понимает, как это до сих пор мы ухитрялись не видеть его. И само собой, я полагаю, ему тоже хочется встретиться с нами.

– Только не этим вечером, мама. Я думаю, он захочет побыть наедине с Аси. Они не виделись уже несколько лет…

– Но Аси уже решил…

– Может быть, ты перестанешь дразнить меня? Нет, нет… пожалуйста, не огорчайся, это я так… дай мне немного подумать… одну минуту…

Одну минуту, одну минуту…

Вернулся папа, он не в состоянии был дождаться своей очереди.

– Ну что, договорились? Вы ужинаете с нами сегодня вечером? И тебе ничего не нужно готовить.

И он возвращается в лавку.

Они намертво прилипают ко мне, полные тревоги, они беззастенчиво льстят мне.

– Нет, мама. Только не сегодня вечером. Как-нибудь в другой раз.

– Это ведь только для тебя. Разве дома у тебя есть что-нибудь на ужин?

– Есть. Соображу что-нибудь. Не беспокойся.

– Нам это не нужно, пойми. Это не для нас. Просто хотим тебе помочь. И не сомневаюсь, он тоже хочет увидеть нас всех вместе.

– Конечно, конечно. Захочет. Я приведу его. Но не сегодня вечером. Может быть, даже завтра.

– Может, на пасхальный вечер?

– Не думаю. Скорее всего, он захочет этот седер провести с Яэлью и внуками. Думаю, нам придется к ним присоединиться.

У мамы кровь отливает от лица.

– Надеюсь, это не означает, что на время седера ты хочешь оставить нас одних?

– Мы проводим его вместе с вами каждый год. Если нас не будет, это случится только раз. Да и то еще не окончательно…

Со мною что-то происходит. И разве может единственное дитя что-нибудь скрыть от беспощадно любящих глаз?

– Диночка, тебе нехорошо. Может быть, ты хочешь спуститься и прилечь?

Пожалуйста, милая, не могла бы ты заболеть, так чтобы мы могли уложить тебя в постель и, как в детстве, укрыть тебя, поправить подушку, а потом молча сидеть рядом, сидеть, держа тебя за руку, и сидеть, сидеть…

Я сижу безмолвно. Мне кажется, что я обратилась в камень.

– По-моему, звонит Аси, – говорю я.

Это Аси.

– Дина? Когда ты там появилась?

– Только что, Аси. Вот в эту минуту.

– Это заняло много времени?

– Нет, это длилось недолго.

– Ну и что он сказал?

– Потом, ладно?

– Ну, в одно слово.

– Все хорошо.

– В каком смысле?

– Позднее, хорошо?

– Мой отец приезжает сегодня.