Место, которое есть - Караев Заур Маратович - Страница 48

— Слушай, — веселым голосом заговорил я, будучи наведенным умозаключением Ливия на забавную мысль, — тебе бы в историки податься. Там любят, когда говорят примерно такими словами, как ты сейчас, о вещах прошлых. Поэтично получается для истории, это всем и нужно.

— Не понимаю. — твердо изрек полоумный, видимо, и вправду не сумев понять, что можно всеми этими «заботами, трупами, смрадом» метафорично выражаться, когда толкуешь о минувшем, и пытаешься препарировать рассуждениями таковое.

— Бывает. Ясно, в общем, все с мертвыми, а что насчет живых? Какого мнения о них?

— С ними… тут тоже забота нужна. Но все сложнее.

— Отчего же?

— Навязываться надо, а это дело не из легких. Всякий сам себе только вспомогать хочет и думает, что поодиночке лучше. А если кто и пришел с предложениями вспомоществовать, то сразу врагом становится. Мол, вид у него только добрый, а на самом деле беду хочет принесть: или заберет что-то, или из-за неуклюжести, — а многие только в том и уверены, что дела вести лучше них никто не горазд, — помощью своей хуже сделает, причем настолько, что в тартарары вся прежняя жизнь, хоть и неказистая, но привычная, канет.

— Может и так, но неужели только помощью ограничиваются взаимоотношения? Ты, кажется, больше ничего и не упомянул. — сказал я, чувствую, что мне очень нравится слушать интересные объяснения безумного, который, если присмотреться, не так уж и безумен.

— А чего тут еще упоминать-то? Веселье? Развлечение? Ради такого нету во мне не то что желания, но даже мочи набиваться кому-то в друзья. Это приложиться потом должно. Как говорится, в следствие естественных причин содружества на основе взаимодополнения.

— Сильно сказано, — широко улыбаясь, одобрил я своеобразно завернутую мысль Ливия. Ничего не скажешь, говорит хорошо, но сразу чувствуется, что ему абсолютно неведома суть человечьей природы. Взял за образец себя и сделал абсолютно не имеющие никакого применения к обществу выводы. Эти законы действенными будут лишь в среде блаженных. А обратить всех в таковых никому не под силу. Однообразие, конечно, пришить можно, но лишь такое, что потворствует процветанию имеющихся у всех и далеких от прекрасного черт, тех, о которых человек даже задумываться не может, ибо ни формируют его основы, животные основы. Насчет же вещей возвышенных каждый наговорит уйму слов и придерживаться будет только того мнения, какое опять-таки не противоречить обозначенному животному началу. В общем, получается, дрянной философ из моего полоумного товарища.

После это разговор потек вяло, но несмотря на это, мы умудрились просидеть на свежем воздухе рядом друг с другом не менее пары часов. За это время по-прежнему находившееся у меня в руках дитя успело проснуться пару раз и выдавить из себя небольшое количество мало напоминавших плач нечленораздельных звуков, но до какофонии не дошло.

— Ну что, я, пожалуй пойду, — сказал я, чувствуя, что устал сидеть, а затем поднялся.

— Да, да. — ответил Ливий, и я заметил, что вид у него такой, будто он к чему-то усердно прислушивается.

— А ты продолжать пойдешь? — осведомился я, подразумевая не докопанную могилу.

— Непременно, только сначала узнаю, чего они хотят. — вымолвил могильщик и направил руку в каком-то направлении. Я подумал, что он опять говорит о трупах как о живых, но машинально все равно посмотрел в ту сторону, куда указывала его ладонь.

И там действительно кипела жизнь — не менее дюжины полицейских автомобилей один за одним парковались у главного входа в кладбище. Когда последние еще окончательно не остановились, из первых уже вылезали клоны, один уже даже открывал калитку.

Ужас овладел мной, и я, будучи целиком и полностью скован им, не двигался с места несколько секунд, затем же, совершив над собой многого стоившее усилие, развернулся и побежал. Ноги несли меня в направлении, подразумевавшем возможность отдалиться от преследователей.

Ни разу не оглянувшись и крепко вцепившись в сверток, в котором хранилось начавшее верезжать чадо, я достиг ограды, представлявшей собой барьер в половину моего роста. В момент преодоления последней мой взгляд был обращен в сторону гнавшихся за мной. Трое из них были совсем близко, на расстоянии не более тридцати метров. В руках они держали рукояти пистолетов, а их раскрасневшиеся лица были невозмутимы.

Когда я уже отвернулся и продолжил бегство, кто-то из этой тройки крикнул «Остановитесь!». Через пару мгновений за спиной моей раздались выстрелы, а над головой засвистели пули.

Вот он рядом, лес! Сейчас это сборище деревьев и трав является шансом на спасение. Добежать бы и не испустить при этом дух. Вдруг я чувствую легкий толчок в левую руку, и думаю, что в меня попали, однако боли никакой не ощущаю. Наверное, адреналин в крови заглушает сигналы нервов, пытающихся рапортовать в мозг, что нарушена целостность организма.

Непрерывный бег длился не менее пятнадцати минут. Выстрелы сначала становились менее громкими, а потом и вовсе перестали быть различимыми вместе с редкими окликами клонов. Сильно устав, я в изнеможении сел на землю, и стал смотреть на окровавленную руку и окровавленную простыню, укутывавшую младенца. Странно, даже сейчас нет ни малейшего намека на боль, хотя, казалось бы, такое количество темно красной жидкости должно говорить о серьезном ранении. Ну да ладно.

Из-за бешеного темпа побега ткань, обволакивающая тело моего сына, перестала быть в нужном порядке сложенным куском материи, вследствие этого малыш был укутан с головой. Я стал разворачивать налегшие друг на друга слои пеленки, стараясь как можно быстрее высвободить его лицо.

Губы неподвижны, глаза закрыты, и каждый мускул расслаблен. Мне вспоминается, что сын перестал кричать почти сразу после того, как рука моя получила толчок. Именно этой рукой, согнутой тогда полукольцом и упиравшейся кулаком в бок, я и держал его. Пуля досталась не мне, поэтому не было боли и поэтому лишь легкое, едва ощутимое воздействие почувствовало мое тело.

Пуля пробила насквозь его стопу чуть ниже пальцев, а затем под небольшим наклоном устремилось к промежности. Она проделала дыру в паху и затерялась где во внутренних органах: выходного отверстия нет.

Так умер несостоявшийся отец нового человечества, так умер спаситель. Умер, даже не успев стать человеком.

Что же мне делать теперь? Что угодно, главное только закончить с недавно начатым делом, главное только дорыть голыми руками маленькую яму, чтобы потом положить в нее тело убиенного сына моего.

Эпилог

Приговор будет приведен в исполнение через два часа, а пока я могу продолжать наслаждаться своими руками и ногами. Меня схватили вчера, а на сегодняшнюю ночь уже назначили «очищение». Слажено и быстро работают.

Мое бессознательное тело было обнаружено посреди леса полицейскими. Руки были испачканы кровью и, как почти все остальное, землей. В таком плачевном состоянии я был доставлен сначала в госпиталь. Там меня привели в порядок — отмыли, нарядили и ввели внутривенно питательные вещества. О этих всех манипуляциях, производившихся над моим организмом, мне известно лишь по догадкам, так как в сознание я пришел уже в камере. В пользу обозначенных предположений говорит измененный внешний вид и самочувствие — чист и сыт. Догадаться же о конечном пункте доставки моего тела не составляло труда, да и металлические прутья, замещавшие одну из стен заточавшей меня комнаты, недвусмысленно намекали на природу этой чертовой богадельни.

Пробуждение произошло ночью, ему сопутствовала мертвая тишина, так что заключить можно, что вернулся к реальности я абсолютно самостоятельно. Первая мысль пришедшая в голову была навеяна суицидальными мотивами. Мне стало досадно оттого, что я не успел повеситься в том самом лесу по завершению погребального обряда, проводившего сына в мир иной. Потом вдруг произошло озарение — убить себя и сейчас можно. Достаточно снять одежду, сделать из нее подобие веревки, а затем полученное одним концом обмотать вокруг шеи, другой же приладить к верхним частям решетки. Однако, все это было выброшено из недр мозга. Философствовать особо не стал на тему жизни, смерти, триумфа и унижения, а просто заключил, что пока буду продолжать существовать. С таким убеждением и уснул.